Старшие товарищи по школе помнили налеты стражников, которые, к счастью, всегда кончались провалом. Когда дозорный — один из учеников, который менялся через каждый час, — поднимал тревогу, школьники разбегались, а учитель прятался в заранее приготовленное место.
Один из таких налетов произошел в первый год моего обучения.
В середине урока вдруг раздался условный сигнал.
Не успел я убрать тетрадь и книгу, как старшие ученики толкнули учителя в какую-то дыру и забросали ее соломой.
Когда во дворе зафыркали кони и в дверях показались стражники, в классе уже не было никаких следов недавних занятий. По углам, сбившись в кучи, школьники развлекались играми.
К приходу стражников группа старших подняла такой невероятный гвалт по поводу того, правильно ли выиграл яйцо или баранью бабку тот или иной участник игры, что властям ничего не оставалось, как посмотреть на эти невинные занятия и убраться восвояси.
Парон [45] Михаил — так звали нашего учителя — был стар и немощен. Всю жизнь он прожил в одиночестве. Жена его умерла лет двадцать тому назад, детей не было. Все старые товарищи уже умерли или, не выдержав трудной доли учителя, сменили профессию. Только у него одного хватило сил прийти к тридцатилетней годовщине учительства.
Но далеко не все семьи могли держать ребят четыре-пять лет за книгой. То обстоятельства заставляли отдать мальчика учиться в мастерскую, то перед самым выпуском ученик вдруг нанимался в подпаски. Зато на тех, кто заканчивал школу, можно было положиться: они обладали тем необходимым запасом знаний, который давал возможность дальнейшего развития. Но многие ли могли использовать эту возможность?
Сколько любви к своему делу нужно было иметь и какую неугасающую веру в наши силы, чтобы работать так, как наш Михаил!
Нет, ты не ошибся, мой старый учитель! Смотри, наши маленькие руки, которые ты учил держать перья, теперь окрепли, наши темные головы теперь светлы, наши слабые сердца сильны и бьются горячо.
Думал ли ты о таких всходах, щедро разбрасывая семена света, мой старый, добрый учитель?!
— Смотри не разводи в школе грязь, — поучал я Аво по дороге, — учитель насчет этого строг. — Затем, — продолжал поучать я, — в классе должен сидеть тихо, как мышь.
— Как мышь, — как заклинание повторил Аво, смиренно неся в руке здоровенное полено.
— Ты палку в угол поставишь, у дверей, как только пойдешь в класс. Чтобы учитель увидел, что не с пустыми руками пришел. И первый ему «здравствуйте» скажи!
Аво, как губка, впитывал все, что я ему говорил, сразу превратившись из атамана в первоклашку, младшего брата, во всем подчиняясь мне.
Школа встретила нас шумом и гвалтом. Ребята, столпившись у входа в класс, вытирали ноги, хотя погода стояла сухая и на трехах не было ни соринки. Старшие ученики, зная пристрастие учителя к чистоте, во все времена года, при всякой погоде одинаково усердно топтались у порога, вытирая ноги.
— Вытирай, вытирай! — толкнул я в бок Аво, который смотрел на меня с удивлением.
— Да у меня чистые! — запротестовал он.
— Все равно вытирай!
Аво потоптался на месте, мазнул трехом по мокрой тряпке и вопросительно посмотрел на меня.
— Теперь пойдем, — сказал я, первым переступая порог.
Учитель сидел на единственной табуретке и казался еще более постаревшим за лето. Его худое, бледное лицо вытянулось, щеки ввалились, плечи обвисли. Он с добродушной улыбкой встречал каждого, кивком головы отвечал на старательные поклоны учеников.
Я поклонился и прошел вперед. Аво сделал то же самое, во всем подражая мне. Когда мы подошли ближе, учитель поднял голову и, устремив глаза на Аво, спросил:
— Новый?
— Новый, — ответил Аво.
— Чей?
— Я сын Мурада, меня зовут Авет.
— Знаю, знаю, — подхватил учитель, что-то припоминая. — Это ведь ты Нжде?
Аво покраснел.
— Ну хорошо, садись, — заключил учитель, посмеиваясь. — В твои годы я тоже в разбойниках ходил.
Все рассмеялись.
— А тебя, мальчик, как зовут? — перешел учитель уже к другому. — Варужан?
Всем корпусом откинувшись назад, парон Михаил разглядывал стоящего перед ним рослого чумазого мальчика.