Бабушка грозно посмотрела на него, но я видел, как она тайком смахнула слезу.
Арест отца вконец убил ее. Она слегла.
Мариам-баджи на дню раз двадцать забегала к нам. Теперь даже бабушка относилась к ее посещениям снисходительно. Общее горе сгладило их старую вражду. Жестянщика Авака увели стражники вместе с моим отцом.
Мариам-баджи подолгу засиживалась у нас. Увидев как-то большую фотографию отца, которую мать повесила над кроватью бабушки, Мариам-баджи скорбно вздохнула.
— У одного и вата гремит, а у другого и орехи не шумят, — обронила она. Вся фигура Мариам-баджи выражала печаль.
Дед в это время ел, уткнувшись в миску.
— Ты о чем, Мариам? — поднял он от миски голову.
— Будто не понимаешь, — отозвалась она. — Вот Саркис — умеет человек все скрытно делать, а наши напролом полезли…
Бабушка лежала худая, маленькая, даже в постели повязанная платком, который всегда закрывал ей рот. Она медленно повернула голову, выразительно посмотрела на Мариам-баджи.
Дед, очистив миску, сказал:
— Когда проваливается крыша в твоем доме, не жалей, что у соседа дом цел: в нем можешь найти приют.
Бабушка сурово сдвинула брови, и разговор прекратился.
С каждым днем бабушке делалось все хуже. Она перестала есть, еще больше похудела.
За время болезни дед не отходил от постели больной. Он исполнял малейшие ее капризы и обманывал, когда она спрашивала об отце.
— Скоро Мурада выпустят, — успокаивал он ее, — сам Вартазар сказывал.
Но дед говорил неправду. От отца не было вестей.
Ранней весной бабушка умерла, не дождавшись возвращения сына.
Перед смертью она велела оставить ее наедине с дедом и, когда они остались вдвоем, сказала, чтобы положили ей на грудь белый хлеб.
Дед исполнил ее просьбу. Он послал к соседям за куском белого хлеба и положил ей, уже мертвой, на грудь.
Бедная, бедная бабушка! Даже мертвая, она хотела скрыть от других наше нищенское существование.
Весной на могиле бабушки росли цветы, много цветов, и чьи-то заботливые руки обложили могильный холмик узкой полоской дерна.
От отца все не было вестей. Поздней осенью, когда с деревьев уже облетели все листья, дед закинул за плечи небольшой хурджин и отправился в Шушу, где находились в тюрьме арестованные.
В хурджине он нес два десятка яиц, за которые надеялся узнать что-нибудь о сыне.
Дед вернулся оттуда с пустым хурджином и горькими вестями.
Человек, которому дед отнес яйца, сказал, что всех обвиняемых в убийстве пристава и стражников, в том числе и моего отца, осудили на каторгу в Сибирь и через три дня их первым этапом вышлют.
Мать плакала не переставая и, целуя нас, сквозь слезы приговаривала:
— Бедные, бедные сироты! Что будет с вами?..
Через три дня арестованных вели мимо нашего села, по дороге, вдоль которой тянулись голые деревья. Дорога в Сибирь, оказывается, лежит через Нгер. Листья рано осыпались в этом году, и все кругом было голо и мертво.
Среди толпы ожидающих то и дело попадались знакомые лица. Раза два промелькнуло заплаканное лицо Арфик. Ее отец, жестянщик Авак, тоже был среди заключенных.
Арестованные шли, закованные в кандалы, низко опустив обросшие, усталые лица. Конвоиры с винтовками то и дело покрикивали на них. Вразнобой, глухо гремели кандалы.
По обе стороны дороги стояли грязные, оборванные женщины и мужчины, пришедшие из разных деревень, чтобы в последний раз взглянуть кто на сына, кто на мужа и, если удастся, сунуть им на дорогу цветные платки с завернутой в них едой.
Раздавались причитания Мариам-баджи. Воздев руки к небу, она рвалась к арестованным и всюду натыкалась на штыки.
Мать с пестрым узелком в руке мелькала в толпе, пытаясь пробиться сквозь строй конвоиров. Дед, стоя у обочины дороги, хмуро поглядывал на проходящую колонну.
Я пробрался сквозь толпу и тоже стал искать отца.
Один за другим проходили арестованные, схожие во многом, но все же отличные друг от друга.
Некоторые были совсем юнцами, с только запушившимися лицами, другие — уже почтенные старцы, седые бороды которых пожелтели от времени.
Громыхнув цепью, прошел низкорослый коренастый человек с проседью на висках, и я узнал в нем жестянщика Авака. Почти одновременно раздался вскрик. Я опять увидел Арфик. Размазывая слезы на веснушчатом лице, она рвалась к отцу.
Мимо меня промелькнула знакомая фигура.
— Айрик! [46] — вырвалось у меня.
Отец поднял голову. Высокий, угловатый, он и теперь казался великаном. Его черная борода, разметавшаяся по груди, намокла от дождя и блестела.