Дед, от которого не ускользнули перемены, происшедшие с Хореном, сказал сквозь дым:
— Не я буду, если этого щенка не отделали в Баку. Он совсем разучился лаять.
Мы с Васаком кинулись разыскивать дядю Саркиса. Нашли его на участке кума Мухана. Они о чем-то громко разговаривали.
— Да, крепко обернулись дела в Баку, — донеслись до нас слова Саркиса.
— То-то Вартазаров сын ягненком приехал оттуда. — Мухан, довольный, потирал руки.
— Еще бы! Он, наверно, своими глазами видел, как Манташевым [52] и другим тузам по шапке дали. Там такие богачи, как его отец, за мышиную норку тысячи платят — и не спасаются.
Я толкнул Васака в бок:
— Какие новости! Какие новости!
— Так чего же мы-то ждем? — возбужденно крикнул Мухан. — Чтобы нашу землю да нам еще на ладони подали?
— Это уж спроси себя, — засмеялся Саркис.
— Дядя Саркис… — сказал Васак и замер.
Каменщик обернулся:
— А вам все надо знать, глазастые! Идите трубите по селу: в Баку свергли богачей, в Баку — Советская власть!
Утром, чуть свет, дед поднял меня:
— А ну, грамотей, вставай! Народ требует! Тебе работенка нашлась.
Я наскоро оделся.
Дед взял меня за руку, и оба мы вышли из дому. Аво увязался за нами. Мать стояла у порога, скрестив на груди руки. Она долго смотрела нам вслед.
Мы шли по селу. Было еще темно.
Из-за угла показалась маленькая фигурка Апета. Он шагал, ведя за руку Васака.
На помятых сном лицах блуждала улыбка.
Васак, поотстав от своего деда, толкнул меня в бок:
— Куда это нас ведут?
— Не иначе — казнить. За вчерашние слухи, — пообещал Аво, лукаво блеснув глазами.
Около лавки Ходжи толпились люди. Среди них я заметил Седрака, плетельщика сит Сако, курда Наби. Толпа расступилась, пропуская меня с дедом.
— Читай, — сказал дед, показав на листок, приклеенный к стенке дома тестом.
Листок висел высоко, буквы сливались, и я сорвался на первом же слове.
Кто-то притащил большой камень, прислонил к стене. Меня подняли, взгромоздили на него, а кузнец Кара Герасим поддерживал под мышки.
— «Братья крестьяне! Настал час…» — прочел я и почувствовал, как что-то тяжелое давит горло.
Я хотел откашляться, но и кашель застрял в горле. Меня словно душили. И как ни старался, ни единого звука из себя я не мог выдавить. А навернувшиеся на глаза непрошеные слезы закрыли от меня все буквы на листке.
Завоевать наши сердца было так просто — ведь жизнь нас совсем не баловала, никогда мы не слышали таких слов.
— Ну что там? — послышались позади обеспокоенные голоса.
Я вырвался из рук кузнеца и отбежал в сторону.
На мое место поставили Васака.
— «Братья крестьяне! — раздался в наступившей тишине звонкий голос Васака. — Настал час, когда мы окончательно должны сбросить с себя вековое иго помещиков-землевладельцев, ханов, беков, богачей…»
— Вот чешет так чешет! Как священник! Не даром, значит, родительский хлеб ест.
— Да тише! Дайте послушать!
— «От имени рабоче-крестьянского правительства, — все уверенней звучал голос Васака, заглушая все другие звуки, — я приветствую ваше пробуждение и вашу борьбу. Земля должна принадлежать народу…»
Дальше уже ничего нельзя было разобрать. Люди обнимались друг с другом, как и тогда, когда пришло известие о свержении царя.
— Вот это власть! Такая не подведет! — раздались голоса.
На шум вышел из ворот Вартазар, без пиджака и шапки, в широченных брюках, поддерживаемых на толстом животе двойными подтяжками.
— Что за веселье в такую рань? — спросил он, стараясь казаться спокойным.
— А мы тут прикидываем, выдержит ли твоя спина все удары, которые мы думаем вернуть сполна, — храбро заметил плетельщик сит уста Сако, подмигнув кому-то.
Поднялся смех, Вартазар, покусывая ус, поспешно удалился.
— Кто подписал эту бумагу, ты запомнил? — спросил я Васака, когда мы возвращались домой.
— А как же! Меня же не Арсеном зовут, я ведь не расплакался. Пусть Хорен плачет, и Цолак в паре с ним. А нам такие слова по душе.
— Это от радости, — попытался я замять неприятный разговор. — А ты уж рад стараться! Небось и другим расскажешь.
— Не знаю, как другим, — хитро сощурился Васак, — а Асмик обещаю рассказать, уж будь спокоен!
Аво шел за нами, задрав голову к небу, делая вид, что его в эту минуту больше всего занимает одинокое облачко, охваченное по краям, словно пожаром, багряным отсветом зари.