Во многих селах вскоре после призыва Бакинского Совета начался раздел земли. Теперь пришла очередь нашего Нгера.
— Сноха, разбуди-ка меня завтра утром пораньше, — попросил дед. — Знаешь, какой у нас завтра день?
— Знаем! — закричал Аво. — Завтра конфискация… как в Баку!
Дед строго посмотрел на Аво, но глаза его улыбались.
Всю ночь я не мог уснуть. Аво тоже. Как в ту ночь, когда собирались делить землю после свержения царя. Нам хотелось поговорить с дедом. Но тщетно: дед крепко спал.
Утром, чуть свет, мы с Аво незаметно улизнули из дому. Едва вышли за калитку, как тотчас же к нам присоединились ребята нашего тага. В такой час никому не сиделось дома.
— Ну как, состоится сегодня… это самое… — я хотел повторить слово, услышанное накануне, и запнулся.
— Конфискация земли, — подсказал Арам.
— Во-во! — радостно подхватил я.
— О чем разговор? Когда манташевы летят с тронов, что стоит дать по шапке какому-нибудь Вартазару!
Едва мы выбежали за село, откуда словно на ладони был виден каждый клочок нгерской земли, Сурик завопил:
— Вон уже меряют!
На поле Вартазара в самом деле мелькали фигуры людей. Работа была уже в разгаре.
В толпе показался дед. Он из-под ладони оглядывал склон, весь утыканный кольями. Заросшее лицо его как бы застыло.
— Что за кутерьма в такую рань? — прикинулся непонимающим дед.
— Не тебе разъяснять, уста Оан, — ответил дядя Саркис, смахнув со лба пот. — Народ поднялся, не хочет больше шею гнуть ни перед кем.
— Аферим [54], — воскликнул дед, и застывшее лило его оживилось. — Я вижу, бакинские комиссары — славные парни. Они научили нас ценить собственную шею.
Возле деда сгрудились другие гончары.
Откуда ни возьмись появился Вартазар. На вытянутых руках, на полотенце, он нес хлеб. А какая добрая ямочка появилась у него на подбородке! Вартазар это или не Вартазар? Рядом с ним шел Согомон-ага. На его лице тоже сияла подобострастная улыбка. Такой чувствительный стал!
— Не нравится мне кривляние богачей-толстосумов, — тихо сказал, нагнувшись к Апету, дед. — Это ведь про них сказано: увидят воду — рыбой обернутся, выйдут на сушу — крокодилом.
— Пусть покривляются. Пусть они пляшут у своей могилы, как те прыгуны [55], — отозвался беспечно Апет.
— Ох, если бы они плясали у своей могилы! — грустно протянул дед. — Боюсь, Апет, что эти изуверы пляшут у нашего горя. Знаешь, ведь Бакинской коммуне худо.
Заметив меня, дед переменил разговор.
— Слышал, остроглазый, что дядя Саркис говорит? — сказал он, привлекая меня к себе. — Такие слова крепко надо запомнить, если хочешь человеком быть, а не червяком.
Солнце закатилось, но было еще светло.
Дядя Авак сидел на камне, у края тропинки.
Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь! — раздавалось в кузнице. Ветер доносил и другие звуки.
Тропинка гончаров жила своей жизнью.
Мы, по обыкновению, минуту-другую задерживались у кузницы Кара Герасима. Дядя Авак теперь уже не такой веселый, как раньше. Иногда я ловлю на себе его строгий, задумчивый взгляд.
Мы расспрашиваем о Баку, о дяде Мешади. Авак слушает нас рассеянно, лицо у него грустное.
— Что Мешади обещал — сделает, — говорит он, — только сейчас ему очень тяжело, ребята. Терзают Коммуну со всех сторон. Всякие короткоштанники, немчура да турки хватают за горло…
Поднимая облако пыли, к нам приблизилась ватага мальчишек, вооруженных саблями.
— Вот мы у дяди Авака и спросим! — крикнул Сурик, первым вынырнув из облака пыли. — Он скажет — как отрежет!
Около дяди Авака образовался круг. На середину вышел Аво. Он был в «доспехах».
— Откуда взялся этот залетный гусь? — рассмеялся дядя Авак, разглядывая Аво.
— Это не гусь, и не залетный, а наш атаман, — строго остановил его Сурен. — Это он Нжде.
Дядя Авак расхохотался.
Аво пропустил уничтожающий смех мимо ушей и спросил, повернув к нему расписанное углем лицо:
— Скажи, дядя, а за кого Нжде?
— Нжде? — переспросил Авак, наморщив лоб. — Ясное дело: за богатых. Он дашнак.
— А гнчакисты и арменаканы? — ввернул Сурик. — За кого они?
У дяди Авака от удивления вытянулось лицо:
— И про этих холуев вы дознались?
— За кого гнчакисты и арменаканы? — упрямо допытывался Аво.
Дядя Авак, спрятав улыбку, сказал:
— Я же сказал, за богатых, они с дашнаками в одной упряжке.