Как много здесь непонятных вещей! И почему я не замечал их прежде, когда приходил сюда только месить глину? Каждый день я делаю новые открытия. Я уже знаю, как отличить люснивег от аваза, могу определить на ощупь полевой шпат, который не всякий гончар определит. Деду это нравится. Но на настойчивые мои расспросы он отвечает уклончиво:
— Не сразу, не сразу, мой мальчик! Так в два счета голова разлетится.
Мои успехи окрылили деда. Он снова воспрянул духом.
— Да, сноха, — сказал он как-то после ужина, — не пройдет и месяца, как из него будет хороший подмастерье, а там… сама понимаешь… как-никак помощник. Заживем как люди.
Мать мыла у очага посуду. Она подняла голову, улыбнулась мне, и я прочел в ее взгляде любовь и надежду, будто и в самом деле от меня зависело все благосостояние семьи.
Как же мне не работать! Как не закрыть глаза на все соблазны, которые окружают меня! Тихо, опустив голову, я плетусь за дедом в гончарную, подбадривая себя тем, что день в работе промелькнет быстро, а вечером я возьму свое.
— Ты говоришь, зачем нам работать, если даже последний эфенди будет жить во сто крат лучше нас? — говорит дед, становясь за свое колесо.
Я не задавал ему таких вопросов, признаться, и не задумывался тогда над такими вещами, но, раз деду угодно, чтобы его слушали, я готов. А почему, в самом деле, не задать мне такой вопрос? Разве какой-нибудь Вартазар трудится, а живет он не в десять, а даже во сто раз лучше, чем хотя бы наш кум дядя Мухан?
— Нет, это в тебе говорит молодость, юноша, — продолжает дед, не сводя глаз с вертящейся на диске массы, — если ты думаешь, что твой Вартазар — пуп земли. Есть разбойники и почище его, которые куда легче наживают богатство. Но не о них мой разговор, юноша. И богатство сгинет, и нищета пройдет, а то, на что положен труд, куда пропадет?
Глиняная масса, находящаяся все время в движении, приняла наконец желаемую форму.
Дед прервал себя, чтобы снять готовый кувшин. Прежде чем поставить его в печку для обжига, он, по обыкновению, вышел с ним на воздух. Разглядев его при свете со всех сторон, он щелкнул языком. Это означало, что кувшин превосходный, а потому надо ожидать: дед продолжит начатую речь.
И почему бы ему не говорить со мною серьезно? Разве я какой-нибудь несмышленыш? Пока дед осматривал своего красавца, прищелкивая языком, я приготовил рабочее место. На мне лежало: месить глину и ровными кусками подавать деду, как это некогда делал отец.
Покончив с осмотром, дед вернулся к станку. Под верстаком — плоской доской с выемкой посредине, куда клалась глина, — скрывались педали. Нога деда легла на их стертые деревянные бруски, и сейчас же завертелось колесо. От бешеного вращения диска глина, находящаяся в выемке, стремительно вытянулась вверх, готовая, как рыба, выскользнуть из рук, но дед шлепками ладоней тотчас же придал расходившейся массе нужную форму.
И когда перед моими глазами снова засверкал, завертелся сияющий огненный диск, завершая работу, дед покосился на меня:
— Ты еще спрашиваешь, малыш, зачем нам обжигать кувшины, если все равно на них покупателей нет? Но это опять в тебе говорит молодость, юноша. Разве думает садовник, посадивший дерево, о том, кто будет пользоваться его плодами?
Как ни интересно было слушать деда, я поминутно выбегал посмотреть, не заходит ли солнце.
Но больше, чем заката, я ждал прихода Апета. С некоторых пор он стал бывать у нас каждый день. А как только придет Апет, дед засуетится, и начинается между ними такое, что можно подумать — они волос закопали вместе. Но я же не маленький! Я знаю, откуда взялась эта дружба. Их сблизил тот злосчастный день, когда мы с Васаком вернулись из города с пустыми карманами.
Дед и для Апета находил слова, способные утешить:
— Курица кудахчет, пока не снесется. Вино не успокоится, пока не перебродит.
— Ах, уста Оан, — сокрушался Апет, — не вижу, чтобы брожение прошло. Чует мое сердце — не пойдут они нашей дорогой.
Дед открыл рот для новых утешений, но я не дослушал их. Момент был самый удобный: дед и Апет отвернулись от меня.
На цыпочках я прошел гончарную и бочком выскочил на волю, где уже ждал меня Васак.
Проходя мимо слухового отверстия в потолке гончарной, мы услышали, как дед сказал Апету:
— Волка отговаривали от мяса, а он в ответ: «Не тяни, а то стадо скроется за горой». Где наши щенята, Апет?
Мы с Васаком посмотрели друг на друга и улыбнулись.
Как звенит трава! Как ослепительно пылает на склоне горы виноградник, обрызганный щедрым солнцем! И как, должно быть, вкусно хрустит на зубах ачабаш [59].