Кроме того, у Йожи есть уже и малая толика профессионального честолюбия, он гордится своим мастерством. Ему нравится, что люди видят, как он ловок, дивятся тому, с какой прямо-таки колдовской быстротой управляется он с трудной на вид работой. Йожи приятно изумление людей, на чьих глазах за какие-нибудь полчаса из двух кусков гнутого-перегнутого железного лома, точно по волшебству, получается новенький шкворень. Разве это не удовольствие — выхватить из груды лома в углу корявую, изъеденную ржавчиной железяку, бросить в горн, подкачнуть мехи и после нескольких ловких ударов молота снять с наковальни ладно выкованную скрепку для тележной оси?
Работает Йожи не только ловко и быстро, но и на совесть: пережогов у него не бывает. Про него не скажешь, как говорят порой о работе иных горе-кузнецов: «Скоро, да не споро». Раздувая горн, он не ввязывается в споры и пересуды, которые никогда не умолкают в кузне, не то что иной кузнец, который, качая ногой мехи, зубоскалит, кричит во все горло — иначе ничего не расслышишь от шума воздуходувки — и лишь изредка поглядывает на раскаляющееся железо; потом, вдруг опомнившись, выхватывает из огня поковку, но уже поздно — старое, повидавшее не один горн железо перекалилось и сгорело.
Крестьянин не сразу приметит, в чем дело, для него раскаленное железо все одинаково, к тому же он отворачивается от шипящих искр, жмется к сторонке — глаза-то дороже. Только потом, принося домой лопату, перекаленную до красновато-лилового цвета, и насаживая ее на крепкий черенок из акации, он не раз помянет недобрым словом балагура-кузнеца: железо трескается вдоль и поперек, словно кукурузная лепешка.
Что до Йожи, то вещь, вышедшую из его рук, никогда не приносили обратно с жалобой — вот, мол, не успели до дома донести, как она сломалась или рассыпалась. К нему никак уж не подойдет злая шутка, которой любят подколоть дурного ремесленника: «Лишь бы не развалилась, пока деньги отсчитывают».
Таков был Йожеф Майорош — он делал все добротно и быстро, как и пристало железных дел мастерам, сыновьям Вулкана.
Судьба Йожи сложилась иначе, чем у Габора Сарки: ему не пришлось, как тому, состариться на работе у господина Синчака, без мастерской и без жены — вторая мировая война не обошла стороной и его. Сперва он отслужил действительную, а потом его, как и других, то снова призывали, то отпускали домой. Всякий раз он возвращался к господину Синчаку, которому не удавалось заполучить другого подмастерья. Недостаток в людях чувствовался все сильнее, и господин Синчак вынужден был работать сам, вдвоем с учеником Банди. Понятно, Банди приходилось тяжелее, Синчаку полегче — хозяин-то все же он, хоть и командует одним-единственным подростком.
Так продолжалось с 1938 года до конца 1944 года, когда Йожи вместе с другими попал в плен; парень он был здоровый, сильный, к тому же ему повезло — он благополучно перенес все невзгоды войны и попал на завод в глубине Украины, где сразу же после изгнания гитлеровцев приступили к восстановительным работам.
Там он оказался у одной наковальни с будапештским рабочим Иштваном Бенчиком, который до армии работал на заводе сельскохозяйственных машин фирмы «Хаккер и К°» в Кёбане[24].
Они познакомились, потом подружились и с тех пор уже не расставались. Делились каждым куском, вместе, и всякий раз добровольно, шли на любую работу; если одного из них переводили в другое место, туда же просился и второй; если один прихварывал, другой за ним ухаживал, лишь бы его друг не попал в госпиталь и им не пришлось разлучиться. Между солдатами или пленными нередко завязывается такого рода дружба, которая продолжается потом до конца жизни. Вдобавок Йожи относился к Бенчику с уважением как младший, менее искушенный деревенский мастеровой к старшему, да еще городскому рабочему, который не только опытнее его в работе — и со станками умеет обращаться, — но и солиднее, развитее: он даже немного знает по-русски, начав еще на родине изучать русский язык по книгам, — Бенчик считал, что ему, социалисту, русский язык пригодится в будущем.
Из плена оба друга приехали домой одними из первых, сразу после больных и раненых. Советское правительство прежде всего возвращало на родину тех, кто лучше других проявил себя на работе.
Вот тут-то и начинается наша история.
Когда Йожи вернулся в родное село, он застал господина Синчака в добром здравии, — паршивая овца нигде не пропадет! — кузница тоже стояла на прежнем месте, только вот для Йожи места в ней не оказалось — господин Синчак взял себе другого подручного. В 1945 году, когда начали делить помещичьи земли, понадобилось великое множество новых телег, плугов, борон. Сперва крестьяне пособирали всю железную рухлядь, а потом принялись за помещичьи хутора, растащив по дворам тяжелые, громоздкие машины и инвентарь. Словом, дела у кузнецов было хоть отбавляй, и господин Синчак не мог дожидаться, пока вернется Йожи. Теперь на него работал бежавший из Трансильвании кузнец; один бог знает, как он очутился в здешних местах и почему не торопился вернуться к себе на родину, — возможно, оттого, что был чуть-чуть нилашистом. Так или иначе, но как «рабочая сила» трансильванец вполне устраивал господина Синчака — даже больше, чем Йожи: ведь беглец рад был уже и тому, что нашел кусок хлеба и крышу над головой.