Тем временем матушка Балог развязала узел, выставила еду. Из узла появилась чистая рубаха, матушка Балог знает, как должен потеть ее бедный ослабший сын, ему мало одной рубахи на всю неделю, затем маленькая бутылочка водки. Должно быть, матушка Балог отдала за нее последние яйца, но это неважно, лишь бы сын как-нибудь выдержал жатву. Так уж повелось, бедняк на издольщине все равно что попавший в беду полководец: все можно отдать за победу, а там уж как-нибудь. Хлеба опять хватит на год, а если есть хлеб, с голоду не помрем.
Яблочный суп со сметаной и молодого цыпленка принесла им матушка Балог. Она и хотела бы сготовить мясной, ведь он лучше всего восстанавливает силы, да цыплята еще малы, не дают навара, а взять мяса в лавке нет денег. Но ничего, сойдет и такой — эти проклятые господа не только изуродовали тело Яни, но еще испортили ему и желудок. Для него тяжело это жесткое, волокнистое, толстокожее сало, которое выдает помещик. Вот и вчера ему было худо, похоже, расстройство желудка. Трудно сразу привыкнуть к застоявшейся, скверной воде пушты[4]. И трудно теперь, на жатве, осиливать каждый день по пять-шесть литров, ведь в лагере, сидя на скудном пайке, он выпивал от силы пол-литра воды за неделю. Добро бы еще просто воды, а сколько в ней было червей и микробов!
Худо бы пришлось тому, кто увидел бы через увеличительное стекло, сколько крохотных страшилищ — круглых, длинных, многолапых, шаровидных, плоских и звездообразных червей кишит в этом полулитре воды, которую они в несколько приемов вливали в свои истомившиеся желудки.
Потому-то и принесла матушка Балог бутылочку водки — она здесь вместо лекарства. Водка даст либо силы, либо ощущение силы. Живо разольется по жилам и уверит человека, что он опять при силах. Ну и маленечко растормошить «бастующий» желудок. Уже вчера прибегнул Яни к старинному лекарству рабов и крестьян-бедняков — репчатому луку, потому что больше он так бы не выдержал. После расстройства желудка у него начала кружиться голова. Тогда он взял большую луковицу, разрезал ее, посыпал солью и унял свой желудок. Ведь лук все равно что водка, он живо растворяется и расходится по всему телу. А если к нему подрезать еще и свинины, он унесет с собой и ее жир: от этого рождается сила. Хорошо, когда человек верит хотя бы в водку или в лук: душа придает телу силу и дальше выносить гонку. Так жили в старину святые — на травах, на ягодах, на саранче и воде. Только, разумеется, они не нажинали по двадцать — двадцать пять копен пшеницы за день.
Яни и Юльча готовятся к обеду, а матушка Балог спешит к Эсти с мужем, несет им еду. Она скоро возвращается и, пока Яни и Юльча едят, сидит рядом и смотрит на них, а также на девочку — та, хотя и дома отведала всего, и по дороге получила кусок солодовой лепешки, теперь снова жует. Сама матушка Варга поест дома. Она отказывается даже от остатков. «Припрячьте, сгодятся на полдник или на ужин», — говорит она, а глаза ее следят за Яни: есть ли у него аппетит. Если есть, тогда легче поверить, что он вновь наберется сил. Чего только не вынес ее бедный сын: и обморожение и ранение, и все-таки он каждый раз вставал на ноги.
Поглядела Эржи Надь и на то, как невестка кормит своего мужа. Юльча подкладывает Яни все лучшие куски. В том число аппетитные цыплячьи ножки и нежное белое мясо с грудки, а сама обсасывает лишь крылышки, шею и спину.
Подсунула она Яни и крохотную печенку: говорят, печень прибавляет силы.
Яни улыбнулся на это и, так как не мог поцеловать милый запыленный лоб Юльчи на виду у всех, на виду у своей матери, погладил ее лицо тыльной стороной засаленной ладони, а крохотную печенку отдал дочурке. Ребенку как раз впору, в печенке нет костей, пусть растет. О, мудрость бедняков, сколько цыплячьих печенок потребовалось бы на то, чтобы на них вырос маленький ребенок!
Хотя это было тяжкое испытание прежде всего для Яни, у Юльчи камень с сердца свалился, когда составили последнюю копну и принялись убирать с поля жнецовскую долю. За всю жатву оба не пропустили ни половины, ни даже четверти дня, пусть Яни и пришлось поволноваться из-за своей слабости, а Юльче из-за того незнакомца, что нет-нет да и шевелился под сердцем и требовал свою долю от ее силы, крови, сердца и нервов. За каждый пропущенный день было бы вычтено пятьдесят — шестьдесят килограммов пшеницы, столько зерна их маленькой семье хватило бы чуть ли не на месяц.
И еще раз пришлось немало поволноваться Яни, но гораздо сильнее Юльче, это когда обмолачивали и развешивали жнецовскую долю. Ибо коса это коса, знай себе помахивай, пусть даже чуть медленнее других, а теперь придется таскать мешки. Господи боже, справится ли он с мешком? Ведь он такой сумасшедший, ни за что на свете не увильнет от трудного, потому что так уж положено, чтобы те, кто помоложе, таскали мешки за тех, кто постарше, ведь старики хоть и умеют хорошо косить, но под мешком им не устоять. Поясница не выдержит, сердце, легкие.
4