Вот и нижний чин Чока сюда пришел и вполне мог бы встретиться с Лаци, узнай он его и будь он человеком, для которого лошадь тоже творение божье. Но для Чоки солдат был всего лишь «людской материал», а лошадь и вовсе — военное снаряжение.
К такому Чоке, только носившему фамилию Гаал, попал в руки Лаци. Дома, в сельской метрической книге, он записан был просто Гал. Но, желая хоть чем-то отличиться от «рядовых», стал он зваться Гаал, по фамилии редактора некой газеты, вычитанной им в передней хозяина в бытность его денщиком: редактор подписывался Мозеш Гаал, и денщик, которому это очень понравилось, стал писаться Гаал.
Но если б Лаци попал не к Гаалу, а к возчику старой закваски, из тех, кто страшной руганью погонял лошадей и без удержу потреблял алкоголь — граммов по пятьдесят — или вино с содовой, Лаци выиграл бы не больше. Ведь и старые возчики никогда не правили такой умной, добросовестной лошадью, им всегда доставались лишь хитрые, неповоротливые, ленивые твари. А у Лаци со времен Йошки Чайбокоша Тота в каждом нерве сидела на лошадиный лад читаемая молитва «Отче наш»: «…упаси нас от человека пьяного…»
Не одному только Лаци выпала эта новая доля. На улицах Будапешта кони, подобные Лаци и Линде, встречались на каждом шагу. Они тащили подводы с грузом, которого навалено было центнеров пятьдесят, а то и все шестьдесят: кокс, уголь, кирпич, железо. И правили ими люди, и отдаленно не схожие с Имре Мезеи. Такие люди, как Мезеи, сидели теперь большей частью на тракторах, заботились о хозяйстве кооперативов, госхозов.
Пристяжным у Лаци, после того как промучился он с ленивыми, злобными, хитрыми тварями, которого подобрали ему наконец по горячности вроде бы в пару, был конь по имени Бадар[8]. (Нашелся же такой крестьянский, полоумный по-жеребячьи, парень, наградивший коня этим замечательно благозвучным именем!) Был Бадар моложе и намного хитрее Лаци. Бадар был озорник. При хорошем настроении он подводу тащил, а при сердитом валил всю работу на Лаци, и тогда, хоть стегай его, хоть на голове кол теши, не натянет упрямец постромки. Был он бунтарь, но бунтарь бестолковый и глупый. Тем, что один раз тянул, а другой не тянул, он доказывал только, что может, но не хочет работать. Да еще, что упрямый, своевольный, строптивый, что куда капризней, чем плохая жена. Настоящий бунтарь никогда ведь не покорится, настоящий бунтарь скорее умрет. А Бадар крутил то этак, то так, и нельзя было угадать, когда он засумасбродит, так что над возчиком постоянно висела угроза не стронуться с тяжелой подводою с места.
Вот почему все страдания, муки выпадали на долю Лаци. Тем более что и Гаал был совсем иного склада, чем Мезеи.
Когда Лаци его впервые увидел, когда губы послушно впервые раскрыл, чтоб продеть в них удила, когда шею впервые нагнул, чтоб хомут на нее затолкнуть, то таинственное чутье, которое и прежде помогало ему кое-как разбираться в людях, шепнуло: недобрый человек это. Враг.
Да, враг. А что может сделать лошадь, на голове которой узда, во рту удила, на шее хомут, которая еду из рук врага получает? Что может сделать лошадь? Повиноваться.
И Лаци повиновался. Но был несчастен, очень несчастен. На глупого и капризного Бадара, который вел себя то этак, то так, и вовсе нельзя было положиться, стало быть, за все — за отправку, за ход, за приезд — всегда отдувался Лаци.