Звал к себе господин Чатари и Данко, только тот не пошел. Не за тем нанимался он в батраки три с лишним года назад, чтобы до гроба тянуть батрацкую лямку, а потому, что чувствовал: труд землекопа и работа исполу становятся ему не по плечу, а надо обеспечить своему многочисленному потомству постоянный заработок; к тому же он лелеял мечту прикопить деньжат, чтобы приобрести собственный домик.
А нынче, что же, он получил не только жилье, но и землю. Девять хольдов пашни и хольд виноградника — так выглядела его доля вначале, позже по причине непомерных требований господина Чатари эта цифра уменьшилась было до семи, но в конце концов все же остановилась на восьми хольдах пашни и одном хольде виноградника, который считался за четыре хольда пашни. Что касалось жилья, то пока это была все та же конура в общем бараке, где семейство Данко ютилось и прежде. Однако сельские власти уже распорядились разобрать барак, а строительный материал раздать батракам, чтобы каждый мог построить из него, что захочет.
Весь сорок пятый год прошел в тяжбах с господином Чатари, половины спорной земли так и не коснулся плуг, не упало в нее зерно; заросла, зацвела она сорняками чуть не в человеческий рост. Перелетая с цветка на цветок, жужжали над ней шмели, а внизу полевые мыши, которых вдруг расплодилась тьма-тьмущая, изрыли все поле, проложив в чаще преющих стеблей свои тропы с туннелями и виадуками. И странное дело, эти тропы были так же извилисты и запутаны, как человеческие стежки-дорожки, хотя, казалось, мыши-то уж могли бы найти и прямые пути. Но кому известны мышиные законы? Ведь никто не знает, по какой причине мыши так непоседливы и суетливы и с какой, собственно, целью они шныряют туда-сюда. Руководит ли ими лишь желание набить желудок да поострить зубы или, быть может, они спешат поделиться друг с другом сплетнями?
Среди мышиных норок кое-где виднелись и крупные хомячьи норы, стоящие особняком прямые норы самцов и разветвляющиеся вокруг них ходы сообщения членов семейства. Хомячьи норы были такие глубокие, что, если человек совал в них рукоятку вил, она уходила в землю до половины, а в укромных местах хранились такие обильные запасы кукурузы, что ими можно было наполнить не одну крестьянскую веку[16].
Вот такая-то вдоль и поперек изрытая мышами, запущенная земля и составляла добрую половину участка Яноша Данко. Для того, чтобы ее перепахать как следует, нужен был паровой плуг, мощный трактор или по меньшей мере упряжка из шести здоровенных волов. Но где взять шестерку волов, если нет и одного, а для молоденькой телки Рожи плуг не по силам, даже если впрячь рядом с ней еще одну такую же? Да и грех губить ее в раннем телячьем возрасте на перестоявшейся под паром земле. А трактор господин Чатари постарался сбыть с рук, чтобы на него, чего доброго, не польстились батраки, если вдруг им придет в голову организовать товарищество по обработке земли. Словом, глубокой осенью тысяча девятьсот сорок пятого года Янош Данко, как и тысячи ему подобных, стоял на краю своего доброго поля один-одинешенек, без тягла, без скотины, без семян.
Но Янош Данко был не из тех, кто отступает перед трудностями, а о мелких неполадках и говорить не приходится. Будь иначе, уже через несколько лет после женитьбы, когда у них родился третий или четвертый ребенок, он должен был бы повеситься — ведь тогда у него не было ни хлеба, ни топлива. И теперь, оглядывая это безнадежно запущенное, но собственное, свое поле, Данко говорил себе: «Как-никак, легче перенести беду оттого, что «есть», чем оттого, что «нет». Дай срок, поправимся».
Само собой ничего поправиться, конечно, не может, на это Янош Данко и не рассчитывал. Он отправился к Андрашу Тёрёку, который к тому времени уже обзавелся парой волов — одного получил при разделе барского добра, а второго «достал». Данко попросил Тёрёка запахать ему участок, пообещав за это отработать. Руки найдутся: ребята сидят дома, ведь поденщины теперь днем с огнем не сыщешь.
Андраш Тёрёк согласился. Тем охотнее, что у него самого детей дома не осталось. Сын уже женат, колесник в селе; старшая дочь тоже замужем, муж ее служил прежде ключником у Шлезингеров, младшая, правда, еще в девках сидит, но белоручка и работать не привыкла, ведь приказчик на хуторе большой барин, и дочери его не пристало на поденщину бегать.