— Хозяин, налейте этим господам!
Он имеет, стало быть, в виду этих цыган и так далее, на что дедушке остается только крякнуть. Но он вдруг гаркает Розинке:
— Только не полякам!
— Тогда и мне не надо, — говорит Геете.
Шурин Генрих ничего еще не понимает, а уже все произошло.
— Слышишь, они не желают пить твою водку, — говорит Томашевский и вскакивает.
А Коссаковский сидя орет:
— В шею лапотников! — И тоже встает и шагает к музыкантам, на ходу продолжая грозиться. — Это мы еще посмотрим, кому здесь командовать.
И вот уже шагает мой дедушка, таща за собой вцепившегося ему в фалды старика Фагина.
А как же Адам? Он улизнул. Кстати, вместе с малькенским Густавом. Они о чем-то беседовали. И вдруг оба скрылись.
Так что известная в немецкой истории национальная оборонительная борьба может начаться, или, лучше сказать, вспыхнуть.
— Так его! — Это слова Виллюна.
Корринт и Низванд спокойно поднимаются, одним взглядом измеряют расстояния и занимают важнейшие стратегические позиции: один перед музыкантами, другой в центре треугольника: печь — стойка — дверь.
— Аминь, — возглашает Феллер, не зная, что делать. Он отворачивается. Но что толку. Не видишь, так слышишь: «Так его!.. Хо-хо-хо-хо… Это мы еще посмотрим!.. Но не ты, проклятая собака!..»
А сейчас шаги с двух или трех сторон.
И кряхтение.
Топот, словно перед прыжком.
— Хо-хо-хо-хо!
Тут снаружи распахивается дверь.
— Что, веселье в полном разгаре?
Судя по голосам, это Файерабенд и живодер Фрезе.
— Летний праздник, да?
И среди гвалта тоненький тенорок:
— «Чудо-чудо из чудес…»
И три-четыре громких голоса:
— Гей-гей-гей-гей!
И кто-то с внезапным удивлением:
— Что такое, что это значит?
И снова, и еще раз: «Так его!.. Хо-хо-хо-хо!..»
А этот хряст явно от дедушкиной вставной челюсти.
А что сейчас шмякнуло — это чья-то обувка.
А это ладонь.
А вот это скорее кулаки.
— Хо-хо-хо-хо!
Дверь снова распахивается, на этот раз изнутри.
И бесстрастный голос Корринта:
— Давай его сюда!
И кто-то скатывается с лестницы.
— Ой-ой!
Вайжмантель дружелюбно кричит из окна:
— Собирай, собирай кости-то!
Вот и второй скатывается.
— Ой-ой!
Еще один. Еще. По крику Барковский и Кошорек. Или Рагольский.
— Да вы что! Нельзя же так! И сразу затем:
— Не мешайся, жена!
Это, значит, был Розинке. А сейчас скатывается кто-то из Линде, он сучит ногами.
— Следующий, — говорит Корринт.
Тот, кто сейчас со страшными проклятьями вылетает из двери, нам хорошо известен. Так что мы в курсе.
Приземлившись, он опирается на левую руку, садится и, когда узнает стоящего перед ним человека, кричит:
— Что же ты стоишь, как пень!
Жандарм Адам прикладывает два пальца к каске:
— Действую по инструкции.
А внутри, у печки, все еще сидят Фенске и Фагин. Они, видать, мало что заметили.
— Эй вы, — обращается к ним Низванд, — что, вам тележку прикажете подать? Немецкую, само собой.
Из-под стойки на четвереньках выползает Феллер, ему удается благополучно проскользнуть мимо Корринта, но в дверях он оборачивается и грозит:
— Это вам даром не пройдет!
— Захотел пинка в зад, — говорит Корринт, но не двигается с места. Не стоит того, да и все равно не успеть: Феллера и след простыл.
Что сейчас Розинке ворчит, будто разогнали лучших клиентов, — неверно, он и сам это знает. Если они когда тратят деньги, эти лучшие клиенты, то предпочитают их оставить в «Немецком доме» в Бризене, куда ведут все дороги, или хотя бы в Голюбе.
Потому-то фрау Розинке и говорит:
— Дайте-ка сюда.
Рукав у Виллюновой куртки разорван и висит. К счастью, это по шву. Фрау Розинке мигом починит.
А вот стоит Хабеданк, о котором мы не упоминали, но который неприметно, думается нам, руководил всей операцией.
Виллюн, должно быть, это знает; простирая руку, он указывает на Хабеданка и произносит:
— Сципион на развалинах Карфагена!
Развалинах? Давайте оглядимся. Столы стоят, ни один стул не сломан, даже стопки целы. Чистая работа, ничего не скажешь.
И нечто совсем новое в Неймюле.
Вайжмантель стоит у окна, он это понимает. Он глядит на Иоганна Владимира Геете, а флейтист из Хохенека выражает это вслух и торжественно, само собой разумеется: