Да, Вайжмантель их знает, они обошлись с ним точно так же, как давеча мой дедушка. Правда, в отличие от дедушки они уже знали песню, которую Вайжмантель про них сложил. Ну ладно, сегодня диву дается Вайжмантель, зато в воскресенье подивится дедушка.
Вайжмантель стучит и заходит в кухню.
Приятная женщина жена проповедника, урожденная Плеве, по имени Йозефа, тут уж всякому ясно: из католической семьи. Вышла за брата Феллера, который вовсе не был ей братом, но Йозефе тогда тридцать два стукнуло, за кого хочешь пойдешь. Теперь она не католичка, а немка, и когда Вайжмантель входит, она как раз прячет бутылку водки в кухонный шкаф.
— На здоровье, — говорит он. Это и вежливо и справедливо.
Итак, Йозефа снова берет бутылку и поет, Феллеру лучше бы этого не слышать, да он и не слышит: «Припади к источнику жизни».
Звучит странновато, но не для Вайжмантеля.
— Добрый день, — говорит он и ссылается на Феллера.
— Да, да, — говорит Йозефа. — Его нет дома.
Потом достает стакан, наливает Вайжмантелю, а сама продолжает тянуть из горлышка.
Лучше всего пьется на кухне. Во всяком случае, Йозефе. В кухне пол выложен кирпичом, сбрасываешь с босых ног шлепанцы и остужаешь подошвы. Это придает беседе изменчивый ход. Когда подошвы горят, говоришь много и громко и ничего не досказываешь, потому что на язык уже просится другое, и вдруг спохватываешься: остужаешь ноги и сразу говоришь округло, рассудительно, не спеша; так мало-помалу убывает день и убывает в бутылке, а пыл не проходит, он остается.
Пусть Феллер не торопится.
Беда это для Альвина Феллера при его положении: жена пьет. Собственно, уже пьяница. Но работящая, в этом Вайжмантель успел убедиться. И беседуют они только о хозяйстве, стало быть, о том, в чем Вайжмантель больше всего смыслит: сколько он всего насмотрелся, где только не был, а все его достояние — рубаха, штаны да шляпа.
— Значит, нет у вас и забот, господин Вайжмантель, — говорит Йозефа.
Она ставит бутылку на стол и достает закуску. Огурчики, а нет огурчиков — так квашеную капусту, нет квашеной капусты — так соленых грибков, нет грибков — так рыбу, заливного налима, если есть, или еще корейку, или колбасу, что-нибудь такое.
У Йозефы все есть, ну тогда огурчики. А в промежутках между тем, как надкусить огурец или глотнуть из бутылки, разговор с подъемами и спадами, то оживленный, то медлительный, то слышишь «прозит», то «ваше здоровье».
— Господин Вайжмантель, — говорит Йозефа, — что вы думаете насчет цесарок?
— Чего там — прирезать, — говорит Вайжмантель.
— Они несутся, — говорит Йозефа.
— Несутся, да как несутся! — говорит Вайжмантель. Ему ли не знать. — Яйца будто крашеные, как пасхальные.
Все правильно, что говорит Вайжмантель. Стало быть: «прозит» и «ваше здоровье».
И тут появляется Феллер, мы уже знаем как: с «Гласом верующего» и «Певцами Нового завета». На сей раз в одной левой руке, правой он открыл дверь и теперь закрывает ее за собой. Итак, Феллер.
Ничего держится, молчит. Как лицо духовное — опускает голову на грудь, как мужчина и глава семьи — вновь поднимает и с мягким укором произносит:
— Жена!
— Может, все-таки хочешь, — предлагает Йозефа. — Маленькую?
Феллер, конечно, не захочет, да и в бутылке, к сожалению, ничего не осталось. Тут Вайжмантель говорит:
— Так я пришел.
— Вижу, добрый день, господин Вайжмантель, и хочу вам сказать, господин Вайжмантель, все эти истории не ваша печаль, вы меня поняли.
— А что не понять, — говорит Вайжмантель, — не мое это, черт подери, дело, do stu piorunów.
— Ну вот видите, — говорит проповедник Феллер, прижимая к животу книги псалмов.
Тут Вайжмантель все же спрашивает:
— С чего это вам сейчас пришло на ум?
С чего Феллеру пришло на ум? Во всяком случае, сам-то он пришел от моего дедушки. Теперь, когда все на мази и идет, как желательно дедушке, тем более между союзниками и школьными товарищами, почти родственниками, у дедушки нет больше причин осторожничать, теперь Феллера даже следует поставить в известность, тогда в общине начнется об этом разговор, тогда ни один святоша не станет больше драть глотку, тогда всё утихомирится, и вот Феллер уже научен самим дедушкой, что к чему.
Черт воду мутит, — таков был предыдущий пункт. И у дедушки, стало быть, хорошее настроение.
— Вы беседовали с этим Хабеданком? — говорит Феллер.
— Даже пел, — говорит Вайжмантель.
— Как так пели? — спрашивает Феллер.
— Пел, — подтверждает Вайжмантель. — Ну, обыкновенно.