Все надуманно и лживо? Сплошное лицемерие? Возможно! Но я требую, нет, прошу вас подтвердить мое лицемерие в суде. Вы смогли бы это доказать? В действительности я не только лицемер, но я еще и потенциальный убийца. В настоящий момент существует реальная угроза убийства, которое замыслил совершить ваш покорный слуга. Да, да, я решил убить Цзинъи, Ни Пин, Ни Цзао и то несчастное дитя, которое еще не появилось на свет. Поэтому вопрос о моем разводе — это вопрос жизни и смерти. Развод — это жизнь, отказ в разводе означает для всех смерть. Другой альтернативы просто нет!
Взгляд адвоката стал холодным, в уголках рта затаилась ироническая усмешка… Реакция двух других адвокатов была несколько иной. Тот стряпчий, который жил в отеле «Пекин», откровенно зевнул. Адвокат с японской фамилией принялся шлепать себя ладонью по животу.
Консультации с адвокатами закончились безрезультатно, а все занятые в долг деньги оказались потраченными. Ни Учэн еще больше укрепился в мысли, что надо непременно что-то предпринять. Он должен довести свое дело до конца. Знакомому адвокату, который не стал требовать с него денег, он заявил примерно так: «Я полностью согласен с вами, что изложенные мною доводы неубедительны с точки зрения этики, ибо мои действия могут нанести госпоже Цзян Цзинъи (назвав жену „госпожой“, он сам этому очень удивился) громадную душевную травму, но я готов компенсировать это крупной суммой. Надо сказать, Цзян Цзинъи обращает большое внимание на материальную сторону, поэтому, если я ей дам крупную сумму, это ей принесет утешение… Но все дело в том, что в настоящее время я не в состоянии предоставить ей такие средства… Скажу откровенно, я сижу на мели, я многим задолжал, а главное, я должен самой Цзинъи… Признаюсь вам, что я учился в Европе на средства жены и тещи. Я должен сторицей возместить нанесенный им материальный урон. Помните поговорку: „Капля доброты да воздастся фонтаном ответных благодеяний“. Таково мое кредо и мой принцип жизни, которого я всегда придерживался… Да, у меня сейчас нет денег. А почему у меня нет денег? Потому что я не мог по-настоящему ничего делать. Мои возможности, мой интеллект, энтузиазм, мои способности усердно трудиться, мой дух самопожертвования и решимости — все было подавлено… Мои потенциальные силы раскрыты лишь в мизерной степени — на одну долю из тысячи! А это значит, что девятьсот девяносто девять частей лежат задавленными горою Пяти Стихий[146]. Они опутаны Волшебным вервием небожителей! Гора Пяти Стихий, Волшебная вервь — это и есть мой брак с Цзинъи. Это — мой дом. Он уничтожил мои чувства, разрушил мой желудок, он убил мою натуру, раздавил дух, пустил под жернов мою душу… Если мне удастся сдвинуть эту гору и вырваться из пут, я смогу проявить свою ученость, смогу обучать людей, служить по политической и даже по военной линии, заниматься коммерцией или финансами… Я смогу сделать решительно все. Чего стоят какие-то деньги? Чего стоят золото и серебро, жемчуг или всякие там агаты? Они — ничто! Другое дело: „Небом дарованные способности непременно найдут применение, тысячи золотых монет, разбросанных вокруг, соберутся в одно место!“… В тот день, когда эти „тысячи золотых“ придут ко мне, я их все до единой монетки отдам Цзинъи… Вы можете спросить саму Цзинъи, и она подтвердит вам мои слова на все сто процентов — сущая правда. В это верит даже она!»
Брови адвоката сошлись на переносице.
Визит к адвокату совершенно измотал Ни Учэна. Чувствуя невероятную усталость, он прислонился к покосившемуся электрическому столбу, чтобы перевести дух. Дин-дон! Дребезжание приближающегося трамвая привело его в смятение. В глазах все запрыгало, замельтешило. Вместо улицы с экипажами и прохожими, он вдруг увидел вздымающиеся волны с белыми барашками, похожими на цветы…
Как пустынны и мертвы солончаковые земли в его родных краях. Страдающая земля, растрескавшаяся, как панцирь черепахи; мутная, отдающая селитрой темная вода; повсюду белесые трещины — как шрамы. Порыв, вихрь, и взметнулся в воздух песок, и покатились по земле камни. Летящая пыль похожа на пелену тумана. А потом все стоит голое, иссушенное, нереальное — словно само небытие.