— И вы приглашены на обед, благочинный?
— Много наслышан я об этих знаменитых жупановских обедах!
— Что и говорить! Я прошлый раз у него обедал, — вскользь ввернул Бабиян.
Отец Блажо поднял брови, внимательно поглядел на Бабияна и с откровенной усмешкой произнес:
— Как ты только веру не переменишь, раз ты в такой милости?
Бабиян, почти польщенный, презрительно отмахнулся:
— Мы и без того друзья!
За гостями пришел секретарь, а в дверях квартиры их встретил сам жупан. Он пригласил депутатов в гостиную, каждому пожал руку, для каждого нашел любезное слово. Бабиян растерялся. Он страшился ступить на зеркальный паркет, его приводила в смятение необходимость топтать смирненские ковры. У стен навытяжку стояли стражники, но с пустыми руками. В прошлый раз они разносили пиво и закуску. А когда люди заняты едой и питьем, все легче. Но вот подошел и его черед здороваться с жупаном. Тот не только пожал ему руку со словами: «О, мой батя Бабиян!», но обернулся ко всему обществу и, улыбаясь, объявил:
— Вот, господа, мой самый опасный политический противник! — И, снова обратившись к Бабияну, продолжал по-буневски с мадьярским акцентом: — Я говорю, что вы мой самый главный противник в политике и самый лучший друг…
— Боже сохрани… это да… — запинаясь и покраснев от волнения, пролепетал Бабиян под общее веселое оживление.
Жупан подхватил под руку правительственного депутата и в прекрасном расположении духа сказал:
— Vous le verrez, il est drôle, très amusant ce type-là! Quel appétit de diable![28]
Пока рассаживались за столом, сервированным на двадцать две персоны, и кое-кто еще искал карточку со своим именем, жупан, по-прежнему «шармантно шаловливый», попросил главного нотариуса уступить свое место Бабияну, чтобы тот, сел рядом с ним. Бабиян смущенно замер в предвкушении новой чести, которую оказывал ему жупан, и совсем растаял от счастья, когда жупан обнял его за плечи и усадил около себя. Едва архимандрит и аббат, занявшие места в центре широкого стола, безмолвно благословили трапезу и перекрестились, едва заскрипели стулья, в зал вошли шесть голубых стражников. Один на серебряном подносе нес пиво в тонких запотевших стаканах, двое других — двух желтых куриц на белых салфетках, остальные разносили бокалы. Жупан повел бровью, и одну курицу поднесли архимандриту, а другую — Бабияну.
Архимандрит читал венгерские газеты, в которых регулярно и подробно описывались аристократические обеды во дворце и в высшем свете и сообщалось обо всем новом в этикете. Курица в салфетке не смутила его, но он с интересом ждал, как примется за нее Бабиян. Да и все глядели на него. Никто из гостей ему не сочувствовал. Большие господа любят подобные шутки, а те, что помельче, радовались, что не им первым ступать на тонкий лед. Всеобщее внимание не сконфузило Бабияна, он даже не заметил, что господа еле сдерживают смех. Желтая курица в салфетке, поднесенная ему служителем с холодной услужливостью евнуха, поразила его. Почему эту проклятую вареную курицу подают не на блюде? Решительно схватив вилку и нож, он принялся терзать обернутую серебряной бумагой ногу курицы. В то же мгновенье раздался хохот, немилосердный, неистовый хохот, сотрясавший, точно квашню с кислым тестом, даже богоугодное чрево отца Блажо. Только тут Бабиян заметил, что курица сырая. Он вытер рукавом пот со лба, поставил локти на стол, поднял вилку и нож с видом капитулирующего солдата и сам засмеялся.
— И это называется господское угощенье?! Ну не дьявол ли вы, светлейший?
Жупан, в приступе смеха выронивший из глаза монокль, обнял старого крестьянина, взял его, как ребенка, за руки, разоружил и, сунув ему в правую руку перламутровую лопаточку с серебряной ручкой, захватил ею из разверстого брюха курицы икру.
— Не сердись, батя Бабиян, это так подается. Намажь на хлеб и ешь. Вещь полезная. Особенно для пожилых людей. Старуха твоя сегодня не нарадуется!
Господа помельче наконец с облегчением засмеялись, а те, что поважнее, объяснили, что это вовсе не курица, а каплун и что в Вене в последнее время так подают икру. Бабияну икра не понравилась, но он ел, и не потому, что проникся сознанием ее полезности, а потому, что не знал, чем еще заняться, да и, кроме того, смешить господ ему не представлялось обидным. Что ни говори, а быть принятым в этом обществе немалая честь! Гримасы его вызывали смех; ободренный успехом, он поднял пустой стакан из-под пива, и сам жупан налил ему белого бадачоньского вина.