— Я издалека и еду далеко, — коротко ответил Мейрам, пристально разглядывая лицо собеседника своими серыми глазами. Потом добавил: — Я из Москвы. Там учился. Сейчас, после учебы, еду на работу в Караганду. А ваше имя можно узнать?
— Меня зовут Маусымбай. Происхожу из рода найман. Едем мы со старухой к Семипалатинску, в гости к замужней дочери… Вишь, как поезд резво везет. Ни на каких конях за ним не угонишься.
— В колхозе состоите? — спросил Мейрам.
— Пока воздерживаюсь, сынок, присматриваюсь. Люди вступают. И многие середняки уже записались.
— А люди, по-вашему, не присмотревшись вступают?
— У каждого свое соображение, — недружелюбно отрезал старик.
Пытаясь замять нежелательный разговор, он сам принялся расспрашивать своего пытливого собеседника.
— Если ты окончил учение в Москве, то почему не остался там или не нашел себе место в Алма-Ате? Зачем забираешься в такую глушь?
Мейрам усмехнулся. Вначале старик ласково называл его сынком, а вот сейчас пытается ущипнуть. Похоже, в разговоре он не привык стесняться и дает понять: «Хоть ты и в Москве знания получил, но колким словам у меня можешь поучиться». Мейрам не стал состязаться в острословии и ответил миролюбиво:
— Это верно, я побывал в больших городах, отагасы. Но мне кажется, что жизнь я знаю поверхностно. Хочется заглянуть поглубже.
Маусымбай хихикнул и принялся рассказывать, что случилось с одним его знакомым, пытавшимся поглубже узнать жизнь.
— В нашем ауле живет человек по имени Турман. Вздумалось ему стать акыном. Кто-то ему сказал: чтобы сделаться мудрым акыном, нужно послушать могучий голос бури в степи. И вот, выбрав непогодливый зимний день, Турман ушел далеко в степь, намереваясь побеседовать с бурей наедине. На другой день его нашли почти замерзшим. Так он и не стал акыном, а сделался посмешищем для людей. В жизни, сынок, поверхность и глубина лежат повсюду. Зачем тебе ехать так далеко искать глубину?
На этот раз старик ущипнул еще чувствительней. Но Мейрам не обиделся, только посмеялся над рассказом о незадачливом акыне.
— Правильно говорите, отагасы: всюду найдешь и поверхность и глубину жизни. Мое детство и школьные, годы прошли в Караганде. Потом я долго жил в Алма-Ате, в Москве. Но меня все время тянуло в родные места.
— Против этого возразить нечего, — проговорил Маусымбай и, вздохнув, сказал стихами:
— О, вы, оказывается, тоже акын?
— Что мудреного? Любая женщина в минуту разлуки поет прощальные песни. Дар акына проявляется тогда, когда душа человека переполнена и жаждет излиться. А что может вылиться, если перевернешь порожнюю бочку?
Беседа со стариком все больше увлекала Мейрама. Старик обладал острым языком и крепкой памятью, знал наизусть творения старинных казахских акынов. Последние годы Мейрам черпал знания только из книг, а теперь ему открывалась богатая сокровищница метких слов и мыслей, рожденных творчеством народа. Но Маусымбай плохо разбирался в том, что говорил, не давал себе отчета, что многие старинные афоризмы уже не подходили к новой жизни.
— …Груда песку не станет скалой. Толпе не дано быть вожаком. От благородного может родиться недостойный, который не заслуживает и чашки похлебки. От худородного может произойти достойный, что, впрочем, редко случается, — изрекал он с непреклонным видом.
— Здесь вы явно противоречите нашему времени, — возразил Мейрам. — Эти изречения высказаны в далекой древности представителями правящих классов.
— Вряд ли в то время люди знали о каких-то классах.
— Да, возможно, и не сознавали, но сами изречения подтверждают, что борьба бедных и богатых имеет давнюю историю. Вот только мы теперь разрешаем вековечный классовый спор, — говорил Мейрам.
Маусымбай изредка бросал на него короткие взгляды, смысл которых можно было определить так: «Видать, парень толковый».
За беседой они не заметили, что вечереет. Поезд стоял на какой-то станции.
— Почему не едем, сынок? Устал паровоз, что ли?
— Должно быть, состав задерживают на станции какие-то дела.
Но Маусымбая не удовлетворил этот ответ.
— Разве они не могут закончить свои дела на обратном пути? Надо же народ довезти до места!
— Наш поезд не пассажирский, а товарный. Если бы для грузов места не хватило, нас и вовсе не посадили бы.
— Разве что так, — сказал старик.
Мейрам вылез из вагона, чтобы размяться. Солнце уже спряталось за хребтами, лучи его играли только на скалистых вершинах гор. Прогретая за день земля уже дышала прохладой. Станция расположилась у подножия горы. Впереди лежала широкая степь, позади и по сторонам поднимались голые хребты гор. По их склонам и подошвам змейками скользили реки и ручьи. Вдоль зеленеющих берегов рассыпались юрты. Вокруг новой станции поселок еще не успел отстроиться, но местное население жило здесь уже оседло. Раньше в окрестных аулах кумыс и айран[35] ничего не стоили, теперь они находили хороший сбыт, обернулись красной денежкой. Возле путей всегда толпились женщины. Они ходили с ведрами от вагона к вагону, предлагали молоко, сливки, кумыс. Было слышно блеяние овец, выведенных на продажу. Кучка пассажиров уже разделывала тушу барана, купленного в складчину. Подальше, в долине, виднелись стада и скотные дворы недавно обосновавшегося здесь колхоза.