— Как это можно? — сказал он Ермеку. — Почему вы ничего не скажете? Склад у нас не богат, но все-таки можно найти кое-что.
— Никогда я не занимался такими делами, — ответил Ермек и стал одеваться.
Жанабыл не удержался:
— Вот Мейрам не решается сказать решительное слово любимой девушке, а Ермек всегда ждет, что скажет жена. Эти люди думают, что все должно прийти само собой.
Впятером вышли на улицу. Колонны со знаменами собрались около треста. Люди шумели и волновались. Среди рабочих были старики и старухи, опирающиеся на палки, и маленькие дети, не отрывающие рук от подолов матерей. У всех на устах одни и те же слова: «Железная дорога», «поезд»…
Было тут немало людей, которые никогда не видели города, даже не выезжали из своего аула. Росли и жили в бескрайней степи, вдалеке от торных дорог жизни, и только понаслышке знали об ат-арбе. Теперь они увидят ее своими глазами. Эти несколько часов последнего ожидания казались им длиннее прожитых лет.
— Близко, что ли?
— Подходит!
— Отчего задерживаемся? — слышались голоса.
Наконец колонны двинулись.
Еще четыре-пять километров отделяли их от поезда. Шел он медленно, очень медленно. Народ нестройно, шумливо двинулся вперед. Казалось, пушистый снег, покрывавший широкую степь, начал кипеть. Самые проворные ребята уже приближались к поезду. Теперь железнодорожники ясно могли разглядеть массу пестро одетых людей, врассыпную спускающихся с холма.
Строители дороги начали поторапливать друг друга!
— Идут встречать! Пошевеливайтесь!
Длинный состав тянули два паровоза. На передних открытых платформах лежали турбины величиной с шанрак[59], толстые коленчатые валы и трубы такой величины, что в них свободно мог поместиться человек.
Строители дороги торопились. Одни подносили и укладывали на полотно шпалы. Другие подтаскивали рельсы. Дюжие парни, разделившись на пары, прикрепляли рельсы, забивая костыли в шпалы. А позади них медленно полз тяжелый поезд.
Громко выкрикивая приветствия и пожелания успеха, подошли первые группы карагандинских рабочих. Тотчас же они бросились помогать железнодорожникам. Работа пошла живей. Все быстрей ложились рельсы на шпалы, ускорял свой ход и поезд.
Позже других подошли старики, старухи, дети. Народ столпился у насыпи. Воздух оглашали возбужденные голоса.
— Пах-пах! Этот великан будет побольше трактора!
— Голос-то какой, оглушить может!
— А пар-то, как буран!
— Пышет, словно айдахар[60].
— На нем сразу может откочевать целое племя.
Среди этих изумленных, восхищенных людей топтался и старый карагандинский кайловщик Спан. Взмахивая руками, он вспоминал недавнее прошлое Караганды:
— В старое время англичане строили железную дорогу между Спасским медеплавильным заводом и Карагандой. Расстояние не больше сорока километров, а возились три года. Рельсы были тоненькие, как шило, а ширина пути не больше языка. Однажды я из аула Папана вез сено. Гляжу, от Спасска показался поезд. Дорога шла на подъем. Паровоз пыхтит, кряхтит, никак не может взять подъем. Вылезли из вагонов люди — давай толкать вагоны, посыпать рельсы песком… Еле вытащили…
Теперь от узкоколейной железной дороги между Спасским заводом и Карагандой остались только следы былой насыпи. Молодежь не могла помнить этой дороги, а те, кто в свое время видел ее, сейчас поражались гигантским ростом новой техники.
— Что и говорить! Тот паровозик — жеребенок против этого вороного скакуна!
— Он и с рельсов сходил часто.
— А вагоны были чуть побольше наших вагонеток.
В самой гуще народа стоял гул: одни начинали говорить, другие подхватывали. Был здесь и Алибек. Возле него — Жумабай. Ардак и Майпа, пришедшие вместе с ними, давно отошли, смешались с толпой.
Алибек глядел угрюмей, чем всегда. Щеки глубоко запали, маленькие глаза совсем ушли в глазницы, язык как бы присох к гортани. Казалось, искры радости и ликования, пробегавшие по толпе, обжигали его. Он стоял сгорбясь и нелюдимо смотрел себе под ноги, еле сдерживая клокотавшую внутри злобу.
Простодушный Жумабай не мог проникнуть в тайные мысли своего собеседника и продолжал восторгаться:
— Воля божья, с виду эти машины прямо-таки богатыри! Наверно, и сила у них огромная.