— Бедная бабушка!
— Нет, нет, ей гораздо лучше, она почти совсем поправилась. Посмотрите, мы их миновали! — воскликнул он так, словно от этого зависела вся их жизнь. Ее рука осталась в его руке, и, когда карета накренилась, съезжая с мостков на паром, он расстегнул тесную коричневую перчатку и благоговейно, как святыню, поцеловал ее ладонь. Слегка улыбнувшись, она отняла руку, и он спросил: — Вы не ожидали меня сегодня?
— Нет.
— Я собирался ехать в Вашингтон повидать вас. Все уже было готово… и мы чуть не разминулись.
— О! — вскричала она, словно испугавшись опасности, которой они чудом избежали.
— Знаете, я совсем забыл ваше лицо.
— Совсем забыли?
— Я хочу сказать… как бы это лучше объяснить… Я… со мной это всегда так. Как будто вы каждый раз являетесь передо мной впервые.
— Да, да, я понимаю!
— Значит… значит, так бывает и с вами? Отворотясь к окну, она кивнула.
— Эллен, Эллен, Эллен!
Она ничего не ответила, и он молча смотрел, как ее профиль расплывается на фоне снежной мглы за окном. Что она делала все эти четыре месяца? Как мало они, в сущности, друг о друге знают! Драгоценные минуты ускользали, но он забыл все, что собирался ей сказать, и мог лишь беспомощно раздумывать о тайне их разобщенности и близости, которую, казалось, символизировало то, что и сейчас они сидят здесь рядом, но в темноте не видят даже лиц друг друга.
— Какая прелестная карета! Она принадлежит Мэй? — спросила госпожа Оленская, неожиданно отвернувшись от окна.
— Значит, это Мэй послала вас меня встречать! Как мило с ее стороны!
Помолчав, он с досадой выпалил:
— На следующий день после нашей встречи в Бостоне ко мне приходил секретарь вашего мужа.
В своем коротком письме к ней он ни словом не обмолвился о визите мосье Ривьера и намеревался похоронить этот эпизод в своей груди. Однако напоминание о том, что они сидят в карете его жены, тотчас заставило его отомстить. Пусть ей будет так же неприятно услышать о мосье Ривьере, как ему о Мэй! Однако, как и в других случаях, когда он надеялся нарушить ее обычную сдержанность, она ничем не обнаружила удивления, и он тут же заключил, что мосье Ривьер состоит с ней в переписке.
— Мосье Ривьер к вам приходил?
— Да, разве вы не знали?
— Нет, — просто отвечала она.
— И вас это не удивляет? Она помедлила.
— Что тут удивительного? В Бостоне он мне говорил, что знает вас, что вы — если я не ошибаюсь — встречались в Англии.
— Эллен, я хочу спросить у вас одну вещь.
— Пожалуйста.
— Я хотел спросить это сразу же после встречи с мосье Ривьерой, но мне не хотелось об этом писать. Это Ривьер помог вам уехать, когда вы оставили мужа?
Сердце его билось так сильно, что он задыхался. Неужели она и к этому вопросу отнесется так же сдержанно?
— Да, я очень многим ему обязана, — ответила она недрогнувшим голосом.
Тон ее был таким естественным, чуть ли не равнодушным, что смятение Арчера улеглось. Еще раз — одной лишь своею простотой — она сумела заставить его почувствовать, насколько он скован нелепыми условностями, и притом в ту самую минуту, когда он думал, что окончательно с ними разделался.
— Вы самая честная женщина на свете! — воскликнул он.
— О, это далеко не так, но, быть может, одна из самых спокойных, — отозвалась она. По голосу ее было слышно, что она улыбается.
— Называйте это как хотите. Вы непредвзято смотрите на вещи.
— О, это потому, что мне пришлось смотреть в лицо Медузе Горгоне.[175]
— Но это вас не ослепило! Вы увидели, что она такое же старое пугало, как и все остальные.
— Она не ослепляет, а только осушает слезы.
Ответ ее, исходивший, казалось, из недоступных Арчеру глубин жизненного опыта, заглушил мольбу, готовую сорваться с его уст. Паром, медленно продвигавшийся вперед, остановился, и нос его с такой силой врезался в сваи причала, что коляска зашаталась, а седоков бросило друг к другу. Почувствовав прикосновение плеча госпожи Оленской, Арчер, дрожа, обвил ее рукой.
— Если вы не слепы, вы должны увидеть, что дальше так продолжаться не может.
— Что не может продолжаться?
— То, что мы вместе — и не вместе.
175
Медуза Горгона — в греческой мифологии одна из трех сестер Горгон, чудовищ со змеями вместо волос, под взглядом которых все живое обращалось в камень.