Арчер попытался утешить себя мыслью, что он не такой осел, как Ларри Леффертс, а Мэй не так простодушна, как бедняжка Гертруда; но ведь разница, в конце концов, только в умственных способностях, а не в общепринятых правилах поведения. В сущности, все они живут в мире иероглифов, где ничего реального никто никогда не говорит, не делает и даже не думает и где реальные вещи представлены лишь условными знаками. Взять хотя бы миссис Велланд. Отлично понимая, почему Арчер настоял, чтобы она объявила о помолвке своей дочери на балу у Бофортов (и, уж конечно, ожидая от него этого), она тем не менее чувствовала себя обязанной делать вид, будто она этого совсем не хочет и лишь уступает его настояниям, подобно тому как в книгах о первобытном человеке, которые образованные люди уже начинали читать,[41] невесту дикаря с криками вытаскивают из родительского шалаша.
В итоге девица, составляющая центр этой сложной системы мистификации, становилась совершенно непроницаемой именно в силу своей откровенности и уверенности в себе. Бедняжка была откровенной, потому что ей нечего было скрывать, уверенной в себе, потому что не знала, какие опасности ее подстерегают, и без всякой подготовки внезапно попадала в самую гущу того, что уклончиво называют «фактами жизни».
Молодой человек был искренне, хотя и безмятежно влюблен. Он восхищался лучезарной красотою своей невесты, ее здоровьем, искусством верховой езды, грацией и ловкостью в играх, ее робким интересом к книгам и идеям, который начинал в ней развиваться под его руководством. (Она была уже настолько начитанной, чтобы вместе с ним высмеивать «Королевские идиллии»,[42] но еще не умела почувствовать всю красоту Улисса и лотофагов.[43]) Она была прямодушной, верной и смелой, она обладала чувством юмора (доказательством чего служило, главным образом, то, что она смеялась его шуткам), и Арчер подозревал, что в глубине ее невинной души дремлют чувства, которые будет так приятно разбудить. Однако, совершив беглый смотр своих будущих владений, он был разочарован при мысли, что вся эта откровенность и невинность не что иное, как искусственно созданный продукт. Нетронутая человеческая натура не ведает откровенности и невинности; инстинкт самосохранения толкает ее на ухищрения и уловки. И он чувствовал, что его угнетает эта искусственная чистота, столь хитроумно сфабрикованная вступившими в заговор мамашами, тетушками, бабушками и давно умершими прародительницами, по мнению которых его желание и право состоит именно в том, чтобы, подобно некоему властелину, насладиться уничтожением этой чистоты, словно статуи, слепленной из снега.
41
…в книгах о первобытном человеке, которые образованные люди уже начинали читать… — Очевидно, здесь имеются в виду труды американского этнографа и историка первобытного общества Льюиса Генри Моргана (1818–1881), получившие известность в 1870-е годы и возбудившие интерес к проблемам древней истории и антропологии.
42
«Королевские идиллии» (1859) — цикл поэм известного английского поэта-лауреата викторианской эпохи Альфреда Тенни-сона (1809–1892) на сюжет легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.
43
…не умела почувствовать всю красоту Улисса и Лотофагов. — Речь идет о двух стихотворениях Теннисона, «Улисс» и «Лотофаги», написанных на темы «Одиссеи». Лотофаги, то есть пожиратели лотоса, у Гомера — мифический народ, обитающий в Ливии. Люди, отведавшие лотоса, забывают свое прошлое. (Песнь IX, 90–97).