Едва ли он долго останется без работы, подумал Арчер, ведь у него такие разносторонние интересы и столько дарований. Это был человек лет тридцати, с худощавым некрасивым лицом (Мэй, конечно, сказала бы, что внешность у него самая заурядная), которому игра ума придавала необычайную выразительность; однако в его оживлении не было ничего легкомысленного или недостойного.
Отец мосье Ривьера, умерший молодым, занимал какой-то незначительный дипломатический пост, и предполагалось, что сын последует по стопам отца, но неуемная страсть к изящной словесности толкнула молодого человека сначала на стезю журналистики, затем литературы (явно безо всякого успеха) и наконец — после долгих попыток и злоключений, о которых он умолчал, — он сделался гувернером английских юношей в Швейцарии. До этого он, впрочем, долго жил в Париже, посещал grenier[142] Гонкуров,[143] получил от Мопассана совет не писать (даже это показалось Арчеру высочайшей честью) и часто беседовал с Мериме в доме его матери.[144] Он, по-видимому, всегда был очень беден и обременен заботами (он содержал мать и незамужнюю сестру), и было очевидно, что его честолюбивые литературные замыслы потерпели фиаско. Положение его, с точки зрения материальной, не многим отличалось от положения Неда Уинсетта, но зато он жил в мире, где, по его словам, тому, кто любит идеи, не грозит духовный голод. Поскольку именно от этой неутоленной любви бедняга Уинсетт умирал голодной смертью, Арчер, поставив себя на место последнего, с некоторой завистью посмотрел на этого пылкого бессребреника, который был так богат при всей своей нищете.
— Я думаю, вы согласитесь, мосье, что интеллектуальная свобода и независимость критических суждений превыше всего. Именно потому я бросил журналистику и избрал гораздо менее интересную профессию гувернера и частного секретаря. Конечно, это сопряжено со скучной, тяжелой работой, но зато сохраняешь моральную свободу и, как говорят французы, остаешься quant à soi.[145] И когда слышишь интересный разговор, то ты волен высказывать свои мнения, а не мнения своих хозяев, либо просто слушать и отвечать про себя. О, приятная беседа! Есть ли на свете что-либо равное ей? Воздух идей — единственный воздух, которым стоит дышать. И потому я никогда не сожалел, что бросил дипломатию и журналистику — две различные формы отречения от самого себя. — Закуривая новую сигарету, он остановил свой живой взгляд на Арчере. — Voyez-vous, monsieur,[146] ради того, чтобы смотреть жизни прямо в глаза, стоит жить на чердаке, не правда ли? Но, разумеется, приходится хоть что-то зарабатывать, чтобы платить за этот чердак, и, признаюсь, перспектива навсегда остаться гувернером или частным секретарем замораживает воображение почти так же, как амплуа секретаря посольства в Будапеште. Иногда я чувствую, что должен сделать решительный шаг. Например, как вы полагаете, могу я рассчитывать на какое-либо место в Америке — в Нью-Йорке?
Арчер испуганно воззрился на собеседника. Нью-Йорк для молодого человека, который бывал у Гонкуров и Флобера, который единственно достойной жизнью считает жизнь идей! Он продолжал с недоумением смотреть на мосье Ривьера, не зная, как объяснить ему, что самые его преимущества и дарования, несомненно, послужат лишь препятствием для его успеха.
— Нью-Йорк, Нью-Йорк… Почему непременно Нью-Йорк? — бормотал он, тщетно силясь представить себе, что может его родной город предложить молодому человеку, который, по-видимому, нуждается лишь в приятной беседе.
Под бледной кожей мосье Ривьера внезапно разлился румянец.
— Я… я думал, что это ваша столица, средоточие умственной жизни, — сказал он. Потом, очевидно, испугавшись, как бы собеседник не подумал, что он обращается к нему с просьбой, поспешно продолжал: — Иной раз высказываешь те или иные соображения, обращаясь не столько к другим, сколько к самому себе. По правде говоря, в ближайшем будущем я не вижу возможности… — И, поднявшись, непринужденно добавил: — Однако миссис Карфрай, вероятно, полагает, что мне пора проводить вас наверх.
143
…посещал «чердак» Гонкуров… — Имеются в виду литературные собрания, происходившие на последнем этаже дома братьев Гонкур (см. примеч. 102) в предместье Парижа Отей, где было устроено нечто вроде музея, получившего название «чердак». В семидесятые годы на «чердаке» у Эдмона Гонкура бывали все наиболее талантливые молодые писатели, художники и журналисты того времени.
144
…беседовал с Мериме в доме его матери… — Мать Мериме (см. примеч. 96), Жанна Моро, была художницей, и в ее салоне собирались видные писатели и художники.