— Oremus[137], — произнес Ио, скользя взглядом мимо семейства. Жанна с любопытством повернулась к Клоду.
— Перестаньте! — сказал Альберт всем и пробормотал Клоду: — Я в последний раз пришел с тобой в церковь.
— Поцелуй меня… — не меняя интонации, сказал Клод.
Антуан дважды согнулся в поклоне, и Лотта подала ему руку (зачем, о боже мой!), словно это была часть ритуала. Джакомо ни с того ни с сего стал громко читать молитву по-латыни, осеняя себя крестом. Альберт последовал его примеру и что-то забормотал, подавляя закипающий в нем смех, а Клод, не желавший молиться, поднял руку, словно для того, чтобы перекреститься, но остановил свой жест и раздвинул указательный и средний пальцы в виде латинского «ѵ».
Лотта вдруг спросила, считая, что она говорит шепотом:
— Клод, ты не знаешь, в чем дело? Может быть, это двойная месса и потому такая длинная?
— Если она продлится еще, — сказал Альберт, — я уйду.
— Ведь правда, очень длинная, а? — спросила Лотта.
— А куда ты поедешь? — спросил Клод.
— Обратно в Руселаре.
— Разве у тебя есть машина?
Альберт стоял на своем: Антуан непременно должен отвезти его домой.
— Ite missa est[138], — произнес Ио.
Над железными и деревянными крестами времен первой мировой войны проносился ветер. Ио попросил минуты молчания ради Матушки, точно он сам был членом семьи, и, глядя на кустарник и подпорки для бобов за кладбищенской оградой, Альберт чувствовал себя потерянным в этой чужой деревне, точно путешественник в чужой стране. Что-то шло наперекос. И причина была вовсе не в нем.
Причина не во мне. Альберт наливает себе виски из бутылки, стоящей перед ним на столике. Транзистор Клода играет тяжелую классическую музыку.
Альберт, который не забывает, что он женат на пьянчужке и отвечает за нее, что он звезд с неба не хватает, что он издали чует, где пахнет скандалом, и что он готов принять любые следствия любой причины, так вот, этот Альберт говорит себе: на сей раз виноваты другие. Это они не туда всех нас завели. Виноваты все до единого, один не лучше другого, и если стрясется беда, на каждом будет часть общей вины. Вот так-то. И моя доля вины здесь есть тоже, но не только моя, а всего полка: Натали, которая села задницей в лужу, клоуна Антуана со своей дурочкой Лоттой, Жанны Прециозной, Великолепной, сухопутной Русалки, и Тилли по прозвищу Жаркая Печка, и Ио, что живет не среди людей, а в отгородившей его от всего мира лиловой ризе и, конечно же, наверняка служит призовой птичкой для всех, как в тире. Вина лежит и на этом ребенке, которого Таатье нагуляла в Англии, когда работала медсестрой, — Клоде Хейлене, на самом-то деле не имеющем никакого права носить эту фамилию.
Альберт смотрит на белокожего, как бумага, юношу. Вот из-за кого все пошло наперекос. Надо было оставить его дома. Но как бы я поехал один в Меммель и как могу вернуться домой без него? Один? Только Клод способен доставить его домой, если он выпьет, а в том, что он к вечеру хорошенько наберется, Альберт себе поклялся. Впрочем, по отношению к Таатье оба они давно уже выполнили свой долг. Ловкий, скользкий Клод. Враг.
Из тихого дома, куда матрацы не пропускают ни звука, непредвиденно и неслышно, хотя на нем неуклюжие горные ботинки, возникает Ио.
— Так, так, — говорит он и останавливается, широко расставив ноги, похлопывая по пряжке брючного ремня. — Ну, и как вы тут?
— Как вы себя чувствуете? — спрашивает семейство.
— Хорошо, а вы? — спрашивает Ио.
— Тоже хорошо, — отвечает Натали.
— Отнюдь не хорошо, — говорит Ио. — Я вижу, что у Альберта пустой бокал. Это никуда не годится. А ты как считаешь, Альберт?
Очнувшись от легкой дремоты, Антуан поднимает свой стакан. Он не уступит, хотя ему это дорого обойдется, этому вонючке. Молчаливая как рыба Лютье входит в гостиную и меняет скатерть на столе, по распоряжению Натали расставляет тарелки с волнистыми краями.
У двери в уборную Альберт говорит сыну, который беззвучно спускается по лестнице сверху:
— Если я услышу, что ты украл деньги…
А тот (робкий, старше своих лет, откуда он идет?) — клянусь тебе, Таатье, я желаю ему только добра, но он не оставляет нам никакой надежды, — тот отвечает:
— Я ничего не украл…
— Если Натали…
— Я ничего не нашел.
— Если Натали об этом узнает, тебе не поздоровится.
— Это его собственные деньги? Или епископата?
— Не имеет значения, — говорит Альберт и сам себе кажется упрямым и пошлым занудой.