— Боже милосердный! — шепчет он, и по его собственной коже, кроме кожи зачехленных ушей, сползает туманный, белый глицерин, струящийся из телефонных проводов, из коры и ветвей берез, окутывает его, гонимый каким-то ветром, выдуваемый чьим-то ртом.
«Я не боюсь». Клод вздрагивает от ужаса. Во-первых, он слишком далеко ушел, потому что без Альберта он уже больше не Клод, и он упрекает отца — ведь мама говорила, когда они садились в машину Антуана: «Не оставляй его одного». И еще, его гнетет тяжелое чувство, что он на людях не сумел удержать себя в узде, а это опасно, если хоть раз отпустить удила, это может повториться. Ему не к кому обратиться, вокруг ни души. Неумолимо, беспрерывно опускается и течет ватное, влажное, чадное облако, сейчас оно изнутри проникнет в рот. Клод бежит, а из второго влажного каучукового рта вырывается:
— Внимание, я иду, берегись, я уже здесь.
Неудержим его бег по проселку. Вот точно так же размахивает Дракула полами своего лапсердака навстречу лунному свету, так скачет на своем саврасом коне по горам Баварии Безумный Доктор и кровь его жертв капает с манжет на белую гриву, так спешит оборотень со вспыхивающим в его глазах самым белым на свете огнем к дому двенадцатилетней девочки-школьницы — единственного живого существа, которое может вернуть ему прежний облик.
Проселочная дорога выходит к асфальтированному шоссе, и там, возле автостоянки — этого ровного, четко обозначенного маркировочной линией пастбища, — стоит дансинг «Макумба», на шиферной крыше — звезда из потухших неоновых трубок. В огромных стеклянных панелях Клод, сам похожий сейчас на фрагмент глазурованной глиняной скульптуры, видит мокрое лицо, дрожащие плечи, мятые узкие брюки, приближается к этому своему нынешнему, единственно возможному облику, касается стекла клыками и ушами и замораживает его. Медленно выговаривает:
— Я Клод Хейлен, сын бога.
Вместе с этим стеклянным юношей и вся деревня стала ледяной. Но вот он оживает, достает из кармана брюк ампулу, раздавливает ее в носовом платке и прижимает платок к лицу. Нос и уши сразу закладывает, все чувства немеют, он больше не ощущает своих подвижных кончиков пальцев, кровяное давление падает, сердцебиение ускоряется, все тело под одеждой горит пламенем, проникающим до самого сердца. Рывками подлетает Фелина Вампира, машет крыльями, касается хрупкого часового механизма моего тела, острый запах ее чрева исторгает слезы из моих глаз, она садится мне на плечи, глубоко впивается в них когтями, прижимая мое лицо к черному блестящему отражению в стекле, она пьет мою мутную, сладковатую кровь, которая поддерживает в ней жизнь, и растлевает меня, она держит меня в своих когтях крепче десяти женщин. Клод издает ржание, вытягивается и затем рушится на свое стеклянное лицо. Фелина, с высунутым языком, оставляет его, машет крыльями и улетает, быстрая и неуловимая, как ветер. Клод сглатывает, недоверчиво смотрит на прозрачное, едва заметно испачканное стекло, дрожит от холода. Никто во всем мире не видел его. Он оправляет на себе одежду и поворачивается, чтобы уйти.
— Никогда больше я не сделаю этого, — говорит он. — И да поможет мне патер Дамиан[147], мученик Молуккских островов.
Он возвращается к дому Ио через садовую калитку. В ночной тишине доносятся сообщения по радио для моряков, рядом слышно чье-то дыхание. Возле грота Бернадетты, на бетонной скамье с вкрапленными в бетон устричными ракушками спиной к дому сидит Джакомо. Он не спит, широко раскрытыми глазами смотрит на Клода, выступившего из тени.
— А, вот и ты, — говорит Джакомо. — Тебя всюду искали, даже на улице.
Клод садится рядом, зажав руки между колен, откуда уже испарилось все тепло.
— Тебе-то хорошо, — говорит Джакомо. — Никакой ответственности, никаких решений. Делай себе глупости и не думай ни о чем. Эх, мальчик, мальчик.
— Нет, — говорит Клод, и Джакомо вздрагивает от этого дружелюбного, почти интимного тона.
Он подносит руку ко рту Клода.
— С такими зубами ты можешь превращать людей в бешеных собак. — И добавляет, не сводя с Клода усталых, преданных глаз: — Если, конечно, захочешь.
Клод шевелит клыками.
— Эта штука грязная, — говорит Джакомо, — кто знает, сколько людей цапали ее.
Клод смеется, каучуковая челюсть ползет вверх, он вынимает ее изо рта и швыряет за грот.
— Тебе она больше не понадобится?
— Нет, — говорит Клод. — А ты смотри не схвати воспаление легких от такого тумана.
147
Патер Дамиан (1840–1889) — фламандский миссионер. В году он вступил в Конгрегацию Святого Сердца и уехал в 1863 году на Гавайи, где посвятил свою жизнь уходу за прокаженными. На острове Молокаи, где обосновался патер Дамиан, он сумел значительно улучшить условия жизни колонии прокаженных. Заразившись проказой, вероятно, еще в 1876 году, он умер от последствий этой страшной болезни. В 1936 году останки патера Дамиана были торжественно перевезены в Лувен.