— Чего ты пришла?
— Эй-эй! Повежливее, слышишь! — (С мягкой настойчивостью.) — Ты не будешь со мной таким грубияном, как другие, правда? Они думают, что могут меня иметь, как хотят, потому что я не такая образованная, только они забывают, что я здесь такая же хозяйка, как и остальные. Разве не так? — (Мягко, вкрадчиво.) — Да стоит мне сказать лишь словечко Корнейлу, и ты готов. Сказать, что ты сегодня какой-то возбужденный. Или что ты меня пнул. И — бац! — тебя заносят в списочек, и можешь начинать мыть сортиры. Или в списочек на шок. А это тебе тоже не нравится, а? — (Электроды на виски. Ток подают каждую тринадцатую секунду, если они все будут делать по правилам, двадцать вольт через мозг. Потом полминуты конвульсии. Потом сидишь в полном отупении. Десятью минутами позже опять ток: еще больше звереешь, но уже весело. А через полчаса тебя одолевает дикий голод.)
— Нет, Фредин.
— Вот так-то лучше. Здесь темнее, чем во всем здании. Тебе нравится сидеть в темноте? Мне нравится. Но ты точно такой, как Виллетье: как только становится темно, он начинает кричать.
— Я не кричу оттого, что становится темно, Фредин.
— Нет, ты кричишь. Хотя прекрасно знаешь, что это не положено. Сколько раз тебе говорили: будешь кричать, отправишься под душ. А ты все равно кричишь.
— Но Виллетье же не ставят под душ.
Она смеется:
— Взрослый уже. — И вдруг совершенно серьезно: — Я-то понимаю, однако тебе надо быть осторожнее.
Она садится у окна, не пропускающего свет, скорчившись и подобрав колени; запах насыщается темнотой. Она идет к двери, закрывает ее.
— Совсем забыла, голова садовая.
— Я не убегу.
— Не убежишь. Хотя кто тебя знает. А кому дадут по шапке? Фредин. Что бы ни случилось, всегда Фредин виновата.
— Если я убегу, то позвоню по телефону и скажу, что ты здесь ни при чем.
— Вот и славно. — Она гладит меня по руке и наваливается животом на край стола. Потом гладит меня по голове, взъерошивая волосы, в опасной темноте.
— У тебя такие мягкие волосы. Потрогай, какие у меня. Жесткие, правда?
— Да.
— Почему ты смеешься? Что я такого сказала?
— Я не смеюсь.
— Смеешься. Я же чувствую. Ты думаешь, что я не знаю?
Ее палец ползет по уголку моего рта, вдоль моих смеющихся губ.
— Ну вот видишь!
— Мне стало смешно, потому что я не знаю твоей фамилии.
(Потому что у меня самого было столько имен, в школе, у Элизабет, в Алмауте, и ни одно из них не было моим.)
— Ван де Сомпел… Все смеешься?
— Нет.
— Я же чувствую… Ты не из Лимбурга? Ты говоришь, как муж моей сестры, он оттуда родом.
— Нет, я из Руселаре.
— А в твоей карточке записано: Варегем[80].
— Я там родился, а вообще родители мои жили в Руселаре.
— Что ты про меня думаешь? Ну, говори, не стесняйся. Что я плохо делаю свое дело? Если бы я сама тебе не сказала, ты бы понял, что я неученая?
— Нет.
— Знаешь, что ты молчал как рыба, когда сюда прибыл? Корнейл говорит, что ты был учителем в школе, но он всегда нам врет, чтобы мы не очень-то носились с пациентами. Так ты учитель?
— Да.
— Значит, он сказал правду. И прямо посреди урока ты вдруг начал кричать. Почему?
— Кто, я?
— Да. В школе случайно оказалась твоя жена, на площадке для игр. Она-то и привезла тебя сюда на такси. И ни разу не пришла тебя навестить, как странно.
— Да.
— Ты совсем тихий. Мне такие очень нравятся, тихие.
— Расскажи мне еще, Фредин. Что сказала моя жена, когда привезла меня сюда?
— Этого я не знаю. Не знаю. Это дело Корнейла. Я только привела тебя в зал, вымыла с головы до ног, причесала, сделала укольчик и поговорила с тобой. Но это было потом, поскольку ты так начал кричать, что тебя отправили сюда, ведь ты не можешь оплатить комнату первого класса и к тому же все другие были заняты.
— А дальше?
— Нет.
Она наваливается животом на стол, совсем рядом, скребет в волосах, полных электричества. Ее твердая рука, от которой на меня тянет холодом, рука, напоминающая одновременно и резину, и дерево, заползает мне под воротник, гуляет по ключице.
— Ты дрожишь.
Но это дрожит ее голос.
— Тебе не жутко сидеть здесь одному целыми днями? Ведь жутко, да? Не бойся, я тебя не съем. А ну-ка, давай мы потихонечку…
Я понимаю, почему она говорит так громко: между вентиляционной трубой и канализационным стоком сидит Корнейл с магнитофоном. Я не мешаю ей.
— Никто нас не увидит. Это главное. Никто, никто во всем здании. — Я не дотрагиваюсь до нее, запах металла заполняет всю мою конуру. Кто-то стучит в дверь, на высоте средней планки.