Тошка стала думать о том, как ей покончить с собой. Но ее ежеминутно отвлекали воспоминания о Минчо. Верь она, что после смерти соединится с ним, она легко решилась бы на самоубийство. Но она не верила. «Всё тут, на земле, — говорил Минчо. — Надо служить людям и отвечать перед людьми». Перед людьми! А что скажут о ней люди? Минчо учил других жить, не отчаиваться, быть твердыми и стойкими, а жену свою ничему не научил… Много у него было друзей, но и врагов немало. И враги воспользуются любым поводом, чтобы набросить тень на его учение.
Тошка вспомнила один случай — они тогда жали пшеницу в Аде. Сели отдохнуть, и вдруг Стефан Гёргев прибежал, желтый, как пересохший табачный лист.
— Ангел Махмузче руки на себя наложил у Мезлишкинской чешмы![5] — крикнул он.
Махмузче был славный малый, он часто заходил к Минчо, расспрашивал его о разном, учился у него. Говорили, будто в семье у него нелады. Махмузка, мать Ангела, то и дело его ругала:
— И откуда только ты привел мне такую сноху-голодранку, неужто не было для тебя других девок, чтоб тебе пусто было с твоей любовью, чтоб и ей пусто было, крале твоей — ведь она нам весь дом погубила, — чтоб ей сдохнуть хоть завтра, ты бы тогда одумался, дурак, взял бы себе другую!..
Но сноха, как ни изводила ее свекровь, и не думала умирать. И вот однажды Махмузка схватила кочергу.
— Вон, сука негодная, — заорала она, — ты сына моего околдовала, навязалась ему на шею, голая, как палка!..
Ангел стал было заступаться за жену, а мать и его грызть принялась. Грызла-грызла, пока не опротивело ему все на свете, ну он и пустил в себя пулю.
— Слаб, — сказал о нем Минчо, — сдал.
Муж, как живой, стоял у Тошки перед глазами: он тогда прислонился к копне и казался таким сердитым, словно у него отняли все его достояние. Спустя несколько дней Минчо опять завел разговор про Махмузче и на этот раз осудил его еще строже. Вот и ее, Тошку, он так же осудил бы. «Слаба», — сказал бы он. И не стал бы даже спрашивать, почему она так поступила, не стал бы искать для нее оправдания. Жизнь сурова, это он знал. Но он боролся. А она, Тошка? Что же это она задумала?
Кто-то хлопнул дверью, ведущей в комнату, немного постоял на пороге, прислушиваясь, потом направился к чуланчику. Тошка приподнялась, вытерла глаза, поправила волосы.
— Мама!
— Я здесь! — сказала Тошка.
Пете пробрался в чуланчик ощупью.
— Что ты тут делаешь в темноте, мама?
— Ничего. Работаю.
— А почему бабушка сказала, что ты в тартарары провалилась?
— Бабушка ошиблась.
— Так что же ты тут делаешь?
— Так, работаю.
Пете помолчал, как будто догадываясь о чем-то.
— А ужинать придешь? — быстро спросил он.
— Мне есть не хочется.
— Хочется, только ты сердишься.
— Я не сержусь.
— Нет, сердишься.
— Кто тебе сказал, что я сержусь?
— Бабушка. Она крикнула дяде: «Значит, и ты рассердился, как невестка?»
— А дядя что на это сказал?
— Ничего не сказал. Он всегда молчит.
Тошка поняла: значит, что-то встало и между сыном и матерью. Старуха постоянно поклевывает его, словно курица, кричит на него, злится. Может, она задумала его женить? Может, решила привести в дом другую сноху и натравить ее на Тошку? А вдруг молодайка окажется хорошей женщиной?.. «Ох, если бы так, если бы так!» — вздохнула Тошка. Но ей в это не верилось. Ведь Иван тоже на нее зол, смотрит, словно буйвол.
— Мама, мне спать хочется, — сказал Пете и потянул ее за платье.
— Сейчас, родимый, сейчас…
Тошка еще долго думала, долго вертелась на постели. Нет, она не умрет. Она будет жить. Жить в память о Минчо, ради Пете. Она будет работать и воспитывать сына. Вырастет он большим, и люди будут уважать его, а девушки станут бегать за ним себя не помня. Мать ни в чем не станет ему перечить, только будет заботиться о нем да радоваться на него. И будет помогать ему, насколько это в ее силах. Все пройдет, все уладится. Оскорбительные слова старухи забудутся, как дурной сон. Вот когда Ивану придется краснеть от стыда! Но Тошка его простит, Тошка словечка худого ему не скажет. Только бы дожила до этого времени старуха — увидит она тогда, как Тошка заботится и о ней, как она платит добром за прошлые обиды. Тошка будет беречь ее, словно крашеное яичко, будет лелеять ее в память о Минчо. Вот увидит она.
13