Вот уже много лет обе семьи жили душа в душу. Почитали друг друга, ходили в гости. В тяжелые времена Гашковы помогали Лоевым когда зерном, когда мучкой, когда деньжатами. А Лоевы расплачивались с ними работой — в поле, на молотьбе.
Лоевы надеялись, что и в эту трудную зиму Добри Гашков не откажется помочь побратиму.
Старый Лоев встал, расправил плечи и выглянул в оконце.
— Ну и туман! — пробормотал он словно бы про себя и с досадой махнул рукой. — Похоже, так и не рассеется.
— Мало того, что ночами в темноте сидим, так еще и днем ничего не видно, — с готовностью откликнулась старуха.
— С весны керосина не давали, — снова вспомнил Лоев членов управы.
— Да и давали-то по сколько! — подхватила Лоевица. — Фитиля не намочишь.
— Погоди, придет и наше время, отольется им и керосин, — с угрозой произнес Лоев.
— Пока-то они живут себе поживают, а вы только грозитесь, — мягко упрекнула жена.
Лоев нахмурился, хотел было ее оборвать, но только проворчал что-то и направился к двери.
В комнату вбежала совсем продрогшая на холоде младшая дочь Лоевых Тинка. Молодое красивое лицо, укутанное в черную шерстяную шаль, напоминало картину в черной рамке.
— Ну как, Тина? — взглянула на нее мать.
— Обмазали, — ответила девушка. — Очень здорово получилось, ну прямо комнатка, — и, повернувшись к отцу, просительно и вместе с тем повелительно сказала: — Сходи, отец, посмотри.
— Иду, иду, — кивнул тот и шагнул к двери. На пороге остановился и добавил, обращаясь к жене: — Взгляну, как там у них получилось, а потом заверну к Добри…
Постояв немного во дворе, Лоев повернул на гумно. Несколько кур бродили в тумане, словно тени, совсем рядом с ним бесплотным видением пробежала собака, фруктовые деревья в садике за колодцем казались призрачными и далекими.
Во время молотьбы Лоевы зарыли в полову два мешка пшеницы. Но спрятаны они были не слишком глубоко, а в село все чаще стали наезжать реквизиционные комиссии, и Лоевы боялись, что пшеницу найдут. Староста, этот пьяница-радославист[9], приказал своим людям особенно старательно смотреть у Лоевых и Гашковых. Он давно уж пытался подловить их на чем-нибудь, за что можно предать военному суду, но это ему никак не удавалось. Староста злился, ругал сторожей и грозился сам обыскать дома своих политических противников. И чем строже становились распоряжения об изъятии пищевых продуктов, тем более лютым и нетерпеливым становился староста. «Все насквозь протыкайте! — яростно кричал он. — Для чего вам вилы выданы?» Раньше реквизиционные комиссии наезжали в село больше для вида, съедали кучу яиц и вареных кур, приносимых сельчанами, чтобы умилостивить непрошеных гостей, и убирались восвояси. С этой же осени шарить в сельских закромах присылали суровых резервистов, предводительствуемых строгими усатыми фельдфебелями. Они тыкали в закрома длинными железными прутьями и особенно рьяно искали ямы, замаскированные в хлевах, под навесами, в пристройках, стараясь найти то, что крестьяне пытались припрятать на голодные бесхлебные зимние и весенние месяцы. Старая Лоевица вне себя от страха ходила за ними следом, тщетно пытаясь казаться любезной и беззаботной.
На этих днях лоевские невестки вместе с Тинкой выкопали под стенами маленького летнего хлева глубокую яму и замуровали в нее старую круглую корзину. Снаружи корзину оплели соломой, а изнутри промазали смесью глины и свежего коровьего навоза. Предусмотрительный Лоев велел приготовить корзину еще неделю назад и хорошенько ее высушить. Теперь он хотел посмотреть, все ли сделано как нужно.
Еще летом 1913 года, когда люди в страхе перед приближающимися турецкими войсками зарывала свое имущество в землю, они научились устраивать такие ямы и тайники, в которых спрятанные вещи не могли попортить ни черви, ни сырость. А в эту войну научились зарывать пшеницу, чтоб долежала до весны; кукурузу, чтоб не попрела; муку, чтоб не заплесневела и чтоб не завелся в ней жучок и другие букашки… И чем придирчивей и строже становилась власть либералов, тем больше способов утаивать зерно и муку находили крестьяне…
Старик остановился у корзины, смерил ее опытным глазом, пощупал края и одобрительно кивнул. Он был доволен работой обеих снох, которые чинно дожидались приказаний строгого свекра, скупого на похвалу и одобрение. «Пусть-ка теперь вынюхивают, собаки!» — злорадно подумал он. Лоев знал, что зерно отправляют в Германию. Германия воюет с Россией, а раз мы ее кормим, то это значит, что мы тоже воюем со своей освободительницей не только в Добрудже и Румынии, но и на всем Восточном фронте. «До чего довели нас, разбойники! — злился Лоев. — Срам! А народ и армия голодают. И столько молодых ребят гибнет! А за что?»