— И пусть не зовут тебя Казаком, — внушительно повернулся к нему Деян, — если с ним не справишься…
Казак ничего не ответил. Он глубоко и жадно затянулся дымком ароматной сигареты и, только когда малая часть этого дыма пошла обратно и рассеялась, молча кивнул головой. Это молчание сказало Деяну больше, чем любые клятвенные заверения.
Казак даже не хотел знать, как и почему вспыхнула ссора. Ему довольно было, что кто-то осмелился поднять нож на его хозяина.
На самом деле стычка не была такой пустячной, как ее изобразил Деян. Впервые после войны он лишился должности старосты, несмотря на свои бесчисленные махинации, угрозы и нажим. Неожиданно не только для него, неожиданно для всех богатеев села Рабочая партия победила на выборах в общинный совет. Тогда Деян явился к околийскому начальнику полиции и решительно заявил:
— Образуем трехчленку![16] Меня после девятого июня[17] и то выбрали, так неужто сейчас, когда мы у власти, я уступлю общину этим подонкам!
Так и вышло.
Долгие годы Михал Пантов был самым верным ему человеком. А потом стал сторониться, переметнулся к Трудовому блоку и образовал в «дружбе»[18] левую группу. Деян со своими людьми сразу же от него отмежевался и объявил, что исключает Пантова из Земледельческого союза.
Озлобленный, униженный, не в силах бороться другими средствами, он всюду распускал слухи, что Пантов подкуплен московским золотом и что Земледельческий союз должен вовремя выкидывать из своих рядов таких продажных типов.
В тот вечер, желая отметить стопкой ракии учреждение трехчленки, он завернул в корчму Зайца и снова завел старые побасенки о подкупе. В это время вошли братья Пантовы, и Михал, дав волю языку, напал на него. Сокрушительные удары сыпались один за другим: взятка за пользование водой, тайная сделка с подрядчиком на строительстве школы, ворованные кирпичи, предназначенные для ограды нового кладбища, украденное с деревенского луга сено, незаконно вырубленные в дубраве жерди…
— Врешь! — завопил, вскочив с места, Деян.
— Отдай меня под суд!
— И отдам! Предатель!
— Не я отдавал деревенское рисовое поле в чужие руки…
— Поле обмерено как положено…
— Обмерено… зятем Элпезова, твоим дружком, на триста декаров меньше.
— Доказать можешь?
— Что? Что в поле две тысячи двести декаров, а вы даете его в аренду как за тысячу девятьсот? Конечно, докажу!..
Деян ушел из корчмы в большом смятении и тревоге. Все эти разоблачения посыпались на него как гром среди ясного неба. Попрекали бы чем другим, он нашелся бы что сказать. А тут — рисовое поле чертово, целиком у всех на виду, каждый может пойти и смерить… Откуда же Михал разведал этот секрет?.. Деян сгорал от унижения и злобы.
«Вот и корми собаку, а она тебя же и облает! — Он вспомнил годы, когда Михал Пантов был самым надежным человеком и частенько заглядывал к нему в правление общины. — Мерзавец!»
Что касается школы, жердей, сена, — все это мелочи, пустяки… Кто из старост не воровал!.. Но рисовое поле — дело нешуточное и, если не замять, может дойти до прокурора… Деян еще раз выругался, сплюнул и попытался собраться с мыслями. Кто же выдал тайну? О деле знали только трое: арендатор, Гошо Элпезов — главарь Сговора[19], и сам Деян. Доход от «ошибки при обмере» шел в руки Деяна и Элпезова. Арендатор выиграл торги, заплатив за декар на 200—300 левов ниже принятой цены, и считал, что этого ему достаточно.
Когда они легли спать, жена вдруг запричитала:
— Боже милостивый, Коста, ведь он пырнет тебя, окаянный!
— Димо с него глаз спускать не будет, — ответил Деян, подмигнув самому себе в темноте.
— Димо… Он-то и в огонь полезет, коль ему скажешь, но…
— Что — но?
— На нашу Кину зарится…
— Дурак, потому и зарится… Да разве я отдам свою кровинку за такого чурбана…
— Страшно мне, Коста!
— Отчего?
— Его боюсь, Коста… Как бы не напакостил…
— С чего это?
— Вот не отдадим ему Кину…
— Ха! — мотнул презрительно головой Деян. — Вексель я ему подписал, что ли!
— Вексель не вексель, но он столько на нас работал…
— Он работал, я платил. А дочь я не на дороге нашел…
— Тебе видней… Он ведь взбалмошный…
— На взбалмошных есть полиция! — с угрозой в голосе сказал Деян и добавил: — И… еще кое-что другое…
Но положение было, действительно, не совсем удобным.
Казак верил, что хозяева выдадут за него Кину. Уже пять лет он работал на них. И все пять лет они сами намекали ему на это.
16
В тех случаях, когда на выборах в общинные советы побеждали левые силы, советы нередко разгоняли и на их место административным путем назначали руководство общины из трех человек.