Деян не мог надышаться на мальчонку, и заботливость батрака иногда умиляла его. Однажды, когда Казак попросил у него денег на шапку, он сунул ему серебряные сто левов и сказал:
— На́! Это от меня, в счет писать не буду!
Эх! Когда Казак вспоминал, как были сказаны эти слова, ему становилось и неловко и неприятно. Он-то ведь…
Хозяева внешне относились к нему как к своему, но в душе ненавидели и презирали его. Он ел с ними за одним столом, в то время как других батраков и поденщиков кормили отдельно — кашей, творогом, заплесневелой брынзой и фасолью. Деян считал, что оказывает Казаку большую честь и этого достаточно, чтобы тот был доволен хозяевами.
Казак улегся спать под низеньким навесом подле хлева, укрылся грязным и рваным лоскутным покрывалом.
— Гм! — пробурчал он. — Ножом на него замахнулся!
Как-нибудь вечерком надо будет подкараулить его и…
Тут Казак призадумался. Трахнуть бы его как следует, чтобы знал свое место! Да, но и тот шум подымет. Ну и что ж! Если на пользу хозяину, нечего и раздумывать. Лишь бы Деян остался доволен…
Вторая неделя была на исходе, а он еще ничего не предпринял. Каждый хмурый и недовольный взгляд хозяина вгонял его в дрожь. «Эх ты, недотепа!» — казалось, говорили хозяйские взгляды.
Казак выходил по вечерам, бродил по верхнему краю деревни, подстерегал, высматривал. Он заглядывал в корчмы и кофейни, прислушивался к разговорам, стараясь хоть что-нибудь выведать. Каждый прошедший день разжигал его страх и нетерпение. Он увивался возле Деяна, глядел на него с виноватым видом, как собака, и не смел рта раскрыть.
«Окаянство! — ругался он про себя. — Хоть бы на глаза попался!»
Однажды вечером он воскликнул, хлопнув себя по колену:
— Накрою его в поле!
Наделы у них были в разных местах, но Казак нашел себе дело по соседству с Пантовыми. Те были не из богатых, наделы их тянулись вдоль Пестрой рощи, и если послоняться там, то можно будет увидеть кого надо.
Он не обманулся. В сумерках на опушке пожелтевшей рощи дремала пара волов. Невысокий мужик в потертой барашковой шапке собирался ехать домой. По крупному волу с черной шеей Казак убедился в том, что это упряжка Пантовых. А мужик ростом был похож на Михала.
Рано утром на следующий день крестьяне нашли Михала Пантова у обочины нового шоссе. Он лежал без сознания с разбитой, окровавленной головой. Посреди шоссе безучастно стояли запряженные в тележку волы и мирно жевали жвачку.
2
Два дня Деян ходил ухмыляясь и порой казался веселым. Но по всему было видно, что его что-то тяготило, какая-то тревога отложилась на его круглом, румяном лице. Низкий лоб был нахмурен, и это наводило на Казака страх и сомнение. Чем он недоволен? Кабы хотел совсем прикончить Михала, надо было только намекнуть…
Михала Пантова увезли в город. Три недели лежал он в больнице. Врачи установили сотрясение мозга от удара тупым предметом, скорее всего дубиной. Если бы не толстая меховая шапка, смерть была бы неминуемой.
Трифон, младший брат, просто позеленел от злобы.
— Перебью их всех! — кричал он. — Гнусные, подлые собаки!
— Но ведь ничего неизвестно, Трифон…
— Неизвестно? Это Деян… и тот легавый… его батрак…
Трифон разражался тяжелыми, жестокими угрозами, одна другой страшнее.
Кое-кто одобрительно кивал головой, другие лишь ехидно посмеивались.
Несколько раз Трифона вызывали в общину на следствие, но он уклонялся. Наконец явился полицейский, арестовал его и отвел в город. На основе сведений от правления общины Трифона обвинили в попытке убить брата с целью овладения наследством. Через три дня его освободили — Трифон доказал, что во время происшествия был на мельнице. Обвинение насчет наследства было скроено наспех: у Михала была жена и трое детей.
Никто в деревне не сомневался, что голову Михалу проломил Казак. Недаром он стал таким понурым и задумчивым. Когда он появлялся на людях, крестьяне переглядывались и в глазах у них сквозили ненависть и презрение. Парни-ремсисты[20] иногда подскакивали к нему:
— Подонок! — язвительно цедили они сквозь зубы.
— Кулацкий холуй!
— Получите с лихвой, и ты и твой хозяин!