Это презрение разделяли все голосовавшие за Трудовой блок, особенно теперь, после сокрушительных разоблачений Михала Пантова. Они и раньше подозревали, что Деян нечист на руку, но сводить с ним счеты никто не собирался. Подумаешь, украл пять возов сена — великое дело! А теперь…
— Говоришь, триста декаров, а?
— Ну и ну! Триста по восемьсот — двести сорок тысяч левов наличными…
— Это за последние два года по восемьсот… Раньше декар шел за тысячу двести…
Кто-то из крестьян почесал в затылке.
— Триста шестьдесят тысяч… Ого-го!
— Сукин сын скорее жену отдаст, чем общину выпустит из рук…
— Да что ты! Жену он и за воз сена отдаст…
— Не один он хапал, — промолвил кто-то. — Вот и Элпезов недаром облизывается…
— Еще бы не облизываться — пополам делят.
— Что и говорить. Иначе с чего бы так дружили…
Крестьяне чувствовали себя ограбленными, обманутыми; огромные суммы разжигали зависть, ненависть, жажду мести. Все это они переносили и на Казака. Но он не волновался. Каждым поступком, каждым своим шагом он старался угодить хозяину и по его слову готов был выступить один против всей деревни. Слово Деяна было законом в доме, и Казак знал это как дважды два четыре. Стоило Деяну отрезать как ножом: «Не отдам за тебя!» — и пошли прахом пять лет черного, рабского труда, пять лет надежд и мечтаний о своем доме, нивах, достатке и человеческой жизни…
Такая возможность не укладывалась в голове у Казака. Пять лет он встречал и провожал очередной день мечтой о большом доме с широким двором, о своем поле и двух повозках на железном ходу…
Кина сторонилась его, держалась гордо, не скрывая презрения, но Казак не робел. Лишь бы согласились родители — человек как вода, куда направишь, туда и потечет. Правда, она дочь первого сельского богатея, а он всего лишь нищий безродный батрак, но ведь ей, калеке, только бы радоваться…
Старуха, судя по всему, на его стороне. Деян держался холодно, но и он наверняка не против будущего зятя. Такого работника, как Казак, ему нигде не найти.
После окончания страды стариков словно подменили. Деян косился на него, а старуха стала поносить так, будто он был лежебокой и дармоедом.
«Что я такого сделал?» — спрашивал себя Казак с холодной дрожью в сердце.
Однажды, вернувшись с гумна, он застал семью за обедом.
— Уу! Ты, оказывается, здесь? — смутилась Деяница, указывая ему на стул.
А ведь сама только что видела его на гумне перед овином — неужели забыла?.. И все же Казак не хотел думать о ней плохо. Может, забыла или же подумала, что он куда-нибудь ушел.
К ужину его опять забыли позвать, а на следующий день посадили за стол с другими батраками. Тяжелый ком засел у него в горле. Дело нечистое — приближался Димитров день[21], и, очевидно, Деян решил прогнать его. Вот тебе и дом, вот тебе и хозяйство!.. Что-то оборвалось в груди, что-то душило его и ударяло в голову. Глаза его потемнели, стали страшными, безумными.
Все рушилось. Рушилось как домики, которые ребятишки строили из початков кукурузы и которые рассыпались от малейшего толчка.
Маленькие, острые иглы впивались в сознание. Он обдумывал все прошлое и пережитое и не мог понять, зачем понадобилось этим богатым и довольным людям столько лет обманывать его… Его мускулистые, мозолистые руки невольно сжимались в кулаки, а крепкие, мощные челюсти перекашивались от гнева.
Чего им еще надо? Где им найти такого работника?.. И кто бы их так почитал, как он?
«Тут что-то не то! — думал он. — Кто-то оклеветал меня — иначе не может быть!»
Он порывался заговорить с хозяевами, расспросить, но их брезгливые физиономии отбивали охоту к разговору.
Работа у него уже не спорилась. Руки повисли, как плети, ноги волочились, словно закованные в цепи. Деян, привыкший к тому, что хозяйство его содержится в полном порядке, еще более помрачнел.
— Сегодня куда собрался? — спросил он Казака однажды утром, злой и недовольный.
— В Волчий дол.
— Еще не засеял?
— Осталось еще… дня на два…
— Еще на два дня?.. Уж не собрался ли ты там зимовать?.. Если тебе лень работать, скажи. Найдем выход… Я не оставлю землю пустовать…
Казак виновато понурил голову. Прежде он засевал эту полосу двумя парами волов за пять дней, а теперь и за десять не управиться. Что поделаешь — вина-то не его… Одно лишь словечко — и силы вернулись бы к нему.
— Сегодня закончу, — пообещал он на следующее утро и безжалостно ударил по молодым, сытым волам. За ним заскрипела разбитая телега Пеню Рендова.