Однажды вечером, когда он полулежа разглядывал снимок рабочей демонстрации в Германии, в хлев вошел Заяц. Он молча обошел все ясли, внимательно оглядел их, сгреб лопатой навоз из-под ездовых волов и, пхнув ногой кучку рассыпанной мякины, вскинул голову.
— Ты это самое… занят чем?
— Занят.
— Чем же это?
— Читаю.
— А чего спать не ложишься?
— Не спится.
— Не спится, а керосин жжешь…
Казак пожал плечами. У него чуть не сорвалось с языка: «Ну и жгу, подумаешь!» Когда Заяц, недовольный в рассерженный, ушел, Казак пожалел, что промолчал. Он ожидал хозяйского попрека, но не из-за такого пустяка, как лампочка… Он слышал, что Заяц был им недоволен.
«Совсем не тот, каким был у Деяна! — будто бы говорил Заяц. — Работает кое-как, плакали мои пять тысяч…»
«Был деяновский батрак, да весь вышел, — подумал Казак и подмигнул сам себе. — Хоть пятьдесят тысяч давай, не найдешь его. Работаю кое-как! А он чего хочет, лодырь чахоточный? Работать, да еще пятки ему лизать?.. Дураков нет!»
Каждый день Казак читал и перечитывал коротенькие заметки в газете о издевательствах хозяев, грабительских расчетах, о скверных условиях жизни и труда в городах и деревнях. Казак удивился, когда Фика сказал, что их пишут простые люди, рабочие и крестьяне. Сначала заметки казались ему далекими и чуждыми, но постепенно становились близкими, своими. В каждой из них он находил и частицу своих горестей, тягот и желаний. Некоторые заметки были подписаны полным именем, другие — сокращенным или выдуманным, чтобы не выдавать себя, но с тех пор, как Казак узнал, что это имена простых, малограмотных, как и он, людей, он почувствовал себя одним из них. Ведь он негодовал, когда негодовали они, смеялся и радовался вместе с ними. Наверное, эти работяги читали и знали чуть побольше, коли решились писать… Вот бы и ему так… Рассказать всем, как он, горемыкам, что в таком-то селе есть некий Коста Деянов, который целых пять лет обманывал и грабил батрака и будет обманывать и грабить других, пока они не станут сознательными и не организуются для классовой борьбы. И подписаться внизу полным именем, чтобы Деян, увидев, лопнул от злости…
Или взять, к примеру, Зайца… С виду тихоня и не шибко богат, а говорит с ним напыжась и свысока и все-то недоволен, все шумит, что работа идет плохо… День и ночь не зная покоя, Казак за гроши гнет спину, ест квашеные овощи и фасоль, а Зайцу стало жаль капли керосину… Все хозяева одной породы… Но если он еще раз попрекнет, такой отпор получит, что до гроба будет помнить…
На следующий день Заяц снова заговорил с ним.
— Ты… это самое… допоздна засиживаешься…
— Ночи сейчас длинные, а делать нечего.
— Так вот… я смотрю… почитываешь…
— Читаю.
— А что читаешь?.. Про Женевьеву[22], что ли… или какую другую историйку?
— Газеты читаю.
— Какие газеты?
— Наши газеты.
— Какие это — наши?
— Наши — рабочие.
— Гм, смотри ты! — криво усмехнулся Заяц и сплюнул. — Они тоже запутались — ничего у них не выйдет.
— Кто запутался?
— Да твои рабочие…
— Вовсе не запутались! — решительно возразил Казак. — Наоборот, они на самом правильном пути.
— Ну и ну! Еще вчера был в Земледельческом союзе, а теперь ишь как в коммунистической политике разбираешься…
— Не был я в Земледельческом союзе!
— Да что ты? Будешь отрекаться, как святой Петр… Все знают, что ты был первым подручным у Деяна…
— Я был только его батраком!
— Кем был, тем и ладно — не будем об этом… Так вот что… Давай я запишу тебя в нашу партию. Там наше место среди демократов…
— Хозяин и батрак не могут быть заодно…
— Ну, ну!.. Равенства захотелось, а?
— Для одних равенство есть, а для других мы добьемся.
— Не спеши!.. И спрашивай с тех, кто тебя за нос водит… Ведь даже если твои коммунисты придут к власти, править-то будут разные комиссары, а ты будешь уже на них гнуть спину…
— Это мы еще посмотрим! — воскликнул Казак, сверкнув глазами.
22
Имеется в виду пьеса «Многострадальная Женевьева» немецкого писателя Фридриха Геббеля, пользовавшаяся большой популярностью на болгарской любительской сцене во 2-й половине XIX века.