Да, в тот вечер я выпил немного лишнего. Я переходил от одной группы гостей к другой, произносил какие-то любезности, бросал комплименты дамам, которые встречали их с довольными улыбками. Мерседес взяла на себя роль хозяйки дома, в чьи обязанности входило следить за тем, чтобы мой прием имел надлежащий успех. Вместе с мужем она оставалась в клубе до последней минуты. Наблюдая, как она танцует, я пытался определить, кто же из моих приглашенных тот самый «друг», который, по ее словам, ухаживает за ней. Она держалась со всеми партнерами совершенно одинаково, так что я даже подумал, что, быть может, этот «друг» — всего лишь плод ее воображения, подогретого очередной домашней ссорой или попыткой вернуть внимание своего супруга. Может быть, именно это обстоятельство и требовало, чтобы я как можно быстрее занялся налаживанием ее семейных дел. Близился рассвет, но Мерседес оставалась по-прежнему собранной и свежей.
Праздник кончился. В одиночестве вернулся я в свой пансион. Какое-то предчувствие обреченности вдруг шевельнулось в моем затуманенном мозгу.
Зачем я в тот день не положил конец этой пустой жизни?
Буйное веселье, царившее на банкете, носило тот налет болезненности, которым были отмечены наши оргии в годы первой мировой войны, накануне разгрома наших войск. Этот разгул и роскошь я невольно сравнивал с пиршествами русских вельмож и членов царской фамилии, столь прославившихся в Париже своими скандальными похождениями, что в обиход даже вошло выражение «tournée du Grand Due»[17].
Где я буду находиться в тот час, когда на это пошлое, жаждущее роскоши общество обрушится заслуженная кара?! Ведь я уже стал его частью.
Мне хотелось, как обычно, перед сном заглянуть в Библию, но в ушах билась навязчивая мелодия: «Танцуй, моя детка, танцуй… Танцуй, моя детка, танцуй…»
От виски и шампанского шумело в голове. Угрызения совести терзали меня, но откуда-то из углов спальни все настойчивее звучала музыка невидимого оркестра: «Танцуй, моя детка, танцуй!»
В ушах все еще билась надоевшая до безумия мелодия, когда первые лучи солнца осветили мою спальню. И тем не менее я попытался, хотя и с опозданием, заснуть, несмотря на то что все нормальные смертные в этот час давно были на ногах. Но я уже принадлежал к тому миру, который расцветает ночью.
Мне все же удалось забыться коротким, беспокойным сном. И привиделось мне удивительное… Я — в Швейцарии. Таяли снега. Наступал апрель. Мои друзья из Ла Кабреры пришли пригласить меня в кабаре, похожее на «Boeuf sur le toit»[18]. На эстраде возвышался огромный олень. Вокруг толпились оркестранты — все они выглядели достойно и были одеты в костюмы, обшитые галунами. Начальник объединенного штаба союзников генерал Маршалл бил в барабан «бонго», а Мьюир — нынешний советник американского посольства — подсказывал на ухо генералу, что именно следовало петь. Где-то вдали светились широкие улицы какого-то небольшого городка, и мы с Мерседес в окно пытались разглядеть их. Вдруг в центре города вспыхнуло странное сияние, было похоже, что начинается пожар. Красные отблески золотили окна, за которыми мы стояли, всполохи отражались на потолке.
— Скончался великий инквизитор! Жители разрушают город! — раздался голос из репродуктора в углу комнаты.
— Продолжайте танцевать! — приказал генерал Маршалл.
— Уже горит собор! — сообщал голос.
— Продолжайте танцевать! — вновь произнес генерал и яростно ударил в барабан, зажатый между ног.
— Уже пылает правительственный дворец!
— Танцуйте, танцуйте! — кричал генерал.
— Сокрушены главные здания города! Пьяные орды громят лавки!
— Рассчитывайте на наше секретное оружие, а также на защиту самой могущественной армии, когда-либо известной в истории. Мы охраняем ваш праздник. Вы можете до бесконечности веселиться среди пожаров!