Как ни странно, именно поэтому Хари и не должен знать, что брат курит. Ему самому ведь пришлось оставить учение, когда умер их отец, но его преклонение перед наукой безгранично. Хари обходится тремя набедренными повязками в год, таскает зимой латаные штаны и не помнит, когда покупал себе теплый пиджак. Зато его брат Гьян может учиться в колледже и жить не хуже других.
Разумеется, Хари не имеет никакого представления о том, как живут некоторые другие студенты колледжа, действительно обеспеченные. Они играют в теннис, со знанием дела болтают о дансингах и дорогих ресторанах, покупают только в «Уайт вэйз» и «Арми энд нэви сторз»[8], носят фланелевую, шелковую, кожаную одежду, прогуливаются с девушками. Они богаты, самоуверенны, у некоторых даже собственные машины, как у Деби-даяла.
В колледже все заняты отнюдь не только высиживанием дипломов. Учение — лишь часть того, что вам предлагает колледж. И не самая важная часть. Чтобы воспринять все прелести колледжа, нужно принадлежать к блестящему, избранному кружку студентов, которые купаются в богатстве и занимаются спортом. Но большую часть времени вы лишь поглядываете на них издалека, будто глазеете в витрины универмага «Уайт вэйз».
И все же, если к ним приглядеться, это славные ребята, дружелюбные и не чванливые. Правда, они стараются держаться своего круга. Но это, пожалуй, из-за того, что они слишком уверены в своей принадлежности к сильным мира сего. Зато, когда случается поговорить с ними, они приветливы и не выказывают своего превосходства. Все они изнеженные, импульсивные, нервные. И уж если в один прекрасный день они приглашают кого-нибудь присоединиться к их компании, то делают это естественно и небрежно, как будто обращаются к старому приятелю. Точно так, как Деби-даял пригласил его на пляж в тот вечер. Тогда даже зовут вас к себе в дом и знакомят с сестрой.
Но тут вы откалываете какой-нибудь глупейший номер — например, демонстрируете им потемневшую от времени ладанку и не хотите присоединиться к общему хохоту, не сумев понять, что таким образом эти аристократы хотят облегчить вашу участь. Мало того, вы поступаете уже совсем по-детски, пыряя в бурный поток и сражаясь с течением, — желаете нарочно продемонстрировать им всем свой стремительный, рыбацкий стиль плавания. Пусть, мол, в отместку тоже стыдятся своего неуклюжего барахтанья в жалких лужицах, выплюнутых рекой.
В отместку за что? За их вежливость и доброту?
Нет, разумеется, он не хотел их устыдить, он просто еще больше подчеркнул, что чувствует себя чужим среди них. Он ни за что не станет так себя вести, если они позовут его еще раз. Если позовут…
Но в глубине души он твердо знает, что незачем и рваться в общество Деби-даяла и его сестры — туда, где роскошные радиолы, покрытые коврами лестницы и лакеи, доедающие остатки тщательно сервированного ужина. Людям этого круга не приходится проводить воскресные дни в полутемных комнатах общежития в ожидании ужина из поджаренных бобов, риса и овощей, которые только наполнят желудок, но не утолят голод. Им не приходится отказываться раз в неделю даже от этого ужина, чтобы сэкономить деньги на сигареты, и еще раз в неделю, чтобы пойти в кино, простояв в длинной очереди за дешевыми билетами.
И самую дешевую одежду — кхаддар — им тоже носить не приходится, спасибо еще, что теперь она стала национальным символом.
Гьян все больше мрачнел. Пропасть между тем миром, к которому он втайне стремился, и тем, к которому принадлежал, была достаточно велика, но, если реально смотреть на вещи, это еще счастье, что он вообще попал в колледж. За его учение каждый месяц приходится выкладывать сто рупий. Это было бы немыслимо, если бы Хари, его брат, не отказался от самых элементарных удобств, доступных людям среднего класса. Все эти годы Гьян принимал помощь как нечто само собой разумеющееся. Но сейчас мысль о жертвах, принесенных братом, не давала ему покоя. По правде говоря, в этом есть нечто унизительное — всем в своей жизни быть обязанным доброте и самопожертвованию другого.
Поезд уже не мчался, а полз. Перед последним поворотом Гьян выбросил окурок и выглянул в окно — прибыл ли за ним «фамильный экипаж» — воловья упряжка. Она оказалась там, где он ожидал ее увидеть, на обычном месте — под фруктовым деревом в глубине станционного двора. Пара рыжих волов — Раджа и Сарья, которых редко использовали на тяжелой работе, как всегда, выглядели упитанными и гладкими, шкура блестела, медные колокольчики на хомутах тускло мерцали. Был тут и возчик Тукарам в своем поношенном красном тюрбане. Сидя на облучке, он нетерпеливо наклонился вперед и, чтобы получше разглядеть подходивший поезд, руками заслонил глаза от солнца.
Тукарама Гьян помнит так же давно, как себя самого. Еще совсем молодой, Тукарам качал его на коленях, таскал на закорках в школу во время дождей, учил всему, что умел сам, — плавать, взбираться на кокосовые пальмы, по воскресеньям поил горьким настоем чираита, «чтобы в животе ие прокисало».
Теперь верный слуга их семьи постарел, ссутулился и поседел, но оставался таким же преданным, грубоватым и незаменимым. Он до сих пор говорил Гьяну «ты», а не «вы», как полагалось бы слуге. И до сих пор считал Гьяна малышом, которому время от времени для здоровья необходимо пить горький сок чираита. Иногда, правда, фамильярность Тукарама и его снисходительная манера обращения сердили Гьяна, но не упрекать же старика за это?
На платформе Гьян увидел брата Хари; тот стоял, прислонившись к стене, — типичный деревенский житель, то ли фермер, надевший городской костюм, то ли загорелый, крепкий парень с плаката «Растите хороший урожай!». Лицо его было суровое, красивое, обветренное, но без морщин, грубоватое и озабоченное, ничего общего не имеющее со всей этой вокзальной суетой.
Еще оставалось время для последних раздумий перед тем, как он перейдет порог, несколько минут для регулирования того механизма, который преобразит его из студента в сельского жителя, поможет перейти от лекций, кинотеатров, от профессоров в длинных черных сюртуках и в тюрбанах с кистями к упряжке волов и рисовым полям; от клаксонов американских автомобилей и неоновых реклам к гортанным крикам пастухов и к лесному уединению; от смеха и взглядов стройных девушек к бормотанию старухи бабки в молельне.
Гьян еще раз посмотрел на брата, который все еще вытягивал шею, тщетно пытаясь увидеть его. Вот он стоит в короткой домотканой куртке, обшитой тесьмой, в дешевом белом тюрбане, застиранном дхоти[9], свисающем ниже колен, и в тяжелых, подбитых гвоздями сандалиях, обутых на голые, заскорузлые ноги.
Хари был гораздо больше похож на погонщика волов, сошедшего с телеги, чем на своего брата, студента колледжа в молочно-белой одежде и темных очках. Интересно, как выглядит Хари в глазах посторонних?
Эта мысль, промелькнувшая у Гьяна, усугубила чувство вины перед братом. Нехорошо так думать о Хари. Гьян помахал брату рукой, ответил улыбкой на его радостную улыбку. Он толкнул дверь вагона, выпрыгнул, не дождавшись остановки, и побежал навстречу брату.
Хари тащил тюк с постельными принадлежностями, Гьян — чемодан и тростниковую сумку с книгами. Когда они подошли к повозке, Тукарам пытался убедить волов подняться с земли; повернув голову, он внимательно и с любопытством посмотрел на Гьяна.
— Что случилось с твоими глазами, чхота-баба[10]? — спросил он.
Гьяну не нравилось, когда его называли чхота-баба, как маленького.
— Ничего не случилось, — ответил он.
— Тогда зачем очки?
— Они от солнца, — объяснил Хари.
— Очки в твоем возрасте… даже еще не женился! Бабушка твоя и та без очков вдевает нитку в иголку.
— Послушай, оставь мальчика в покое, — сказал Хари. — Тебе небось не пришлось учиться в колледже, читать все эти книги — смотри, полная сумка.
8
«Уайт вэйз» и «Арми энд нэви сторз» — названия магазинов, обслуживавших английскую администрацию и местную индийскую элиту.