Он жестом пригласил нас, Стефани обернулась и увидела столик у окна с двумя горящими свечами на нем. Свечи я нашел под раковиной в доме. Понятия не имею, сколько лет они там пролежали, к тому же одна оказалась на три дюйма короче другой. Они стояли в двух винных бокалах, которые я нашел там же. Лежали столовые приборы, тоже из студенческого домика, слегка погнутые и потускневшие.
Мы подошли к столу и сели друг против друга. Дерек принес еду. Мы ели, разговаривали. И когда Дереку пришлось открыть ресторан для других посетителей, он включил свет и фоновую музыку. Первой оказалась песня Шанайи Твейн «Ты до сих пор единственный» — просто именно так устроен мир. И Стефани наконец-то рассмеялась. Был день после ее дня рождения, и все было хорошо.
Вот так мы завтракали в «Макдоналдсе».
В те времена, когда я был самим собой.
Я не заметил, когда дождь прекратился. До меня просто медленно дошло, что он больше не идет. Я позвонил в больницу; мне сказали, что Стефани спит и все показатели стабильные. Я хотел развернуться и сразу же поехать назад, ждать, сидя у ее постели, желая, чтобы она поправилась, но понимал, что в данный момент обязан сделать кое-что еще.
Я вписался в медленный после ливня поток машин и поехал на Лонгбот-Ки.
Часть третья
БЛИЖАЙШЕЕ БУДУЩЕЕ
Давай в безвестный мир, обнявшись, улетим.[1]
Глава 34
Уорнер снова в кресле, но сей раз это не тяжелое деревянное кресло, а мягкое и удобное. Он понятия не имеет, где оно стоит, но ему очень тепло. Он обливается потом, хотя полностью раздет, и чувствует, что окутан запахом собственного тела, словно облаком. Дэвид видит рану у себя на бедре, и выглядит та кошмарно — искромсанное мясо, оставленное протухать на жаре. Ему что-то дали — много чего, чтобы заглушить боль. Лекарства действуют. Боль уселась в самолет и улетела на другой конец света первым классом. У него нигде ничего не болит, хотя несчастные сломанные пальцы по-прежнему не действуют. Он чувствует себя великолепно. Изумительно. Он просто в полной гармонии с миром, и мир прекрасен.
Уорнер рывком выпрямляется, оглядываясь по сторонам. Пытается понять, что же это за благословенное место. Номер в гостинице? Квартира? Шторы задернуты. Свет приглушен. Пол застелен куском полиэтилена. На нем кто-то лежит.
Женщина.
И вот тут у него в сердце открывается предохранительный клапан. Это ощущение Дэвид переживал уже много раз. Сколько? Он и сам не знает. Но, разумеется, помнит первый раз — он как раз сегодня утром снова переживал его в воспоминаниях. А сколько было после? Кто сосчитает? Он лично не хранит никаких сувениров, хотя многие так делают. Как только он узнал, что не один такой и даже существует целая организация, то познакомился с мужчинами и одной женщиной, которые делают мысленные зарубки и каждый раз берут что-нибудь на память, чтобы снова и снова возвращаться к каждому случаю, чтобы еще раз насладиться сиянием тех звезд. Но только не Дэвид. Когда дело сделано, оно сделано. И ты движешься дальше, идешь вперед по дороге.
Его смущает какой-то звук. Это он застонал? Вряд ли. Стон был тихий, легкий. Не может быть, чтобы он. У него вовсе нет причины стонать. А хочется петь, кричать в небеса.
Стон повторяется снова. Дэвид понимает, что стонет женщина на полу, и едва не лишается зрения от прилива энергии, радость его неудержима. Какое счастье — она еще жива!
Он опускает голову и внимательно рассматривает ее. На ней черная блузка и длинная юбка. Руки связаны за спиной куском пластиковой ленты, рот заткнут кляпом. Она начинает шевелиться, как будто только что пришла в чувство и стремительно осознает, что происходит что-то нехорошее. Женщина запрокидывает голову и видит его в кресле. Ее глаза широко раскрываются.
Уорнер улыбается едва ли не до ушей. Ему безразлично, откуда взялась женщина. Он просто знает, что на этот раз протухший мешок с дерьмом, лежащий на полу, развяжется правильно и наконец-то вскроется нарыв у него в голове. Нарыв растет с той ночи, когда начала приходить та, которая не имела права назначать цену за любовь, и принялась выкрикивать обвинения, душить Дэвида в темноте, а потом еще и придавила его потным телом, приблизив лицо и капая ему на щеки пьяными слезами, и все шептала и шептала: «Я люблю тебя, ты ведь знаешь? Я люблю тебя. Поэтому и делаю это. Потому что так сильно тебя люблю».
Именно это лицо Дэвид всегда видит, когда клапан в голове открывается и рушится дамба, — громадное лицо, залитое слезами, лицо, которое назавтра будет улыбчивым и совершенно нормальным, будто то, что происходило в темноте, в спальне ее маленького сына, накануне, было просто сном. А когда Уорнер заканчивает свою работу, всегда появляются лица тех женщин, которым пришлось хуже всего, начиная со шлюхи из бара в Мексике. Женщины, обреченной на жестокую смерть. Он вспоминает вызывающий макияж, лживые слова любви, горестную маску, какую женщины учатся надевать, чтобы нести в мир тьму.