— Да, братву придется собрать, придется. Вовика Афганца позовем, Кота, Яшку Азиата… Кашалота, конечно, надо прищучить. Может, и вообще… Он и нам надоел. Наглеет с каждым днем.
Полгорода имеет, почти… все Левобережье его — и все мало! Ладно, получит больше. Все получит.
Сразу. Ты прав, Мамед: ждать больше нельзя. И не будем откладывать. Завтра же соберемся. Загородом. Я знаю местечко… Приезжай к двум часам в ресторан «Дорожный», что на Ростовской трассе. Знаешь? Он недавно открылся. Посидим, помозгуем.
— Приеду, — кивнул Мамед. — Только ты, Артур, скажи своим, чтобы никому ни звука Должны знать мы пятеро, и все.
— Не учи, ученый, — хмыкнул Лоб. — И про Самару знаю лучше тебя. Там нашего парня замели, в СИЗО держали… Правда, потом почти всех выпустили, не за что было срок вкручивать. Но ведь какая-то сука стукнула ментам, Мамед! Они же все знали: место сходки, время, кто приедет… И всех до единого повязали. Как котят. Гордость нашу российскую! Падлы!
Лоб разволновался, опрокинул в себя еще рюмку, пошел провожать Мамеда до двери. Подал руку:
— Завтра. В два. Охрану не бери, не надо. Не бойся. Только с шофером приезжай. Так спокойнее будет и незаметнее.
— Я не боюсь.
— Ну и ладушки.
Паханы обнялись, похлопали друг друга по плечам.
Сутки спустя пятеро придонских авторитетов сидели на втором этаже дорожного ресторана за богатым, хорошо сервированным столом. Сидели паханы в отдельном кабинете за закрытыми дверями; окна кабинета выходили во двор, смотрели на дачный поселок, расположенный километрах в двух от шоссе и возникший, судя по всему, недавно, многие дома стояли еще без крыш. Весна вступала уже в свои права, на заснеженном поле то там, то тут вылезали черные проталины, снег потемнел, прилип к земле, ежился в истоме под лучами мартовского солнца. Даже воздуху, казалось, стало больше, небо как бы приподнялось, очистилось от тяжелых зимних туч, перестало пугать землю вьюгами и морозами. Еще неделя — и снег вовсе исчезнет, прибавится тепла и света, еще через недельку кое-где зазеленеет трава, и жизнь пойдет по новому кругу.
Правда, не для всех: паханат решил Кашалота казнить.
Только что из этого уютного кабинета вышел на полусогнутых насмерть перепуганный бывший капитан милиции Мерзляков. Его нашли и привезли сюда, на сходку, поставили перед столом, как нашкодившего гимназиста.
Мерзлякова колотила мелкая неуемная дрожь, он вмиг взмок с головы до пят, но старался держаться с достоинством, не показывать паханам своего страха. Несколько успокаивало его присутствие за столом Мамеда — теперь Мамед был для Мерзлякова своим человеком. Жаль, что Мамед и все его ребята в тот раз, в гостинице, не очень-то поверили ему, Мерзлякову, не приняли нужных мер безопасности. Ведь если бы в тот вечер Гейдар не пошел один, он был бы жив, это однозначно.
— Догадываешься, зачем тебя сюда привезли, Мерзляков? — спросил Лоб, с интересом и брезгливостью разглядывая бывшего милицейского капитана.
— Н-н-нет. То есть, да. Вы хотите меня о чемто спросить? — У Мерзлякова стучали зубы. — Я готов помочь.
— Дай ему выпить, Артур, — сказал Яшка Азиат. — Глядеть на него тошно. И кого только в менты берут, Господи?! Ты в штаны часом не наклал, пегасик!?[3] Мамед подал Мерзлякову рюмку водки. Тот принял, зачем-то понюхал, попросил вдруг:
— А… шампанского… не разрешите, господа?
Привык как-то. Можно побольше.
Паханы переглянулись. Наглец! Сказал бы спасибо за то, что вообще дают…
— Пивную кружку вон засандальте ему, пусть тянет, — хохотнул Кот нервный и злой, как черт, малый. Он с откровенной ненавистью смотрел на Мерзлякова, буравил его угольно-черными глазами, в которых горел нездоровый огонь, зажженный наркотиками. Коту в бывшем этом милиционере не нравилось все: и его расплывшаяся бабья фигура, и потная трясущаяся морда, и красные какие-то руки, цепко, однако, держащие сейчас большую пивную кружку с шампанским.
Костенко поднялся, налил в кружку еще и водки, велел ледяным тоном:
— Тяни!
Мерзляков послушно кивнул, решительно выдохнул и — зачмокал, захлюпал губами, втягивая в себя крепкого «ерша», понимая, что должен выпить эту гремучую смесь до дна, не гневить паханов. А там уж будь что будет. То, что его не стали бить, а налили вот вина, еще ни о чем не говорило: могут и напоить-накормить, а потом замочат.
Взяли его на улице, у гаражей, участок дороги там пустынный. Никто не видел, как затолкали Мер. — злякова в мышиного цвета стремительный «БМВ», куда-то повезли. Он было дернулся, когда ему стали завязывать глаза, приставили к горлу колючий кончик финки, предупредили: «Спокойно, Мерзляков! Сиди тихо. С тобой хотят поговорить, с нами поедешь».
На его вопросы не отвечали, и он счел за самое разумное больше ни о чем не спрашивать своих похитителей. Они-то знали, что надо делать, а дразнить этих псов — себе дороже.
Теперь, когда он выпил и вытер тыльной стороной ладони губы, его стали спрашивать — в быстром темпе, по очереди задавая вопросы:
— Тебя что — выгнали из ментовки?
— Да.
— За что?
— Запил я. «Макаров» потерял.
— Может, толкнул его? Ха-ха-ха-ха-ха…
— Я же сказал: по пьянке посеял. Шел домой… очнулся в подъезде, пушки нет.
— Так. Чего Кашалот против нас еще замыслил? Гейдар — его рук дело?
— Его. Мог быть и кто-то другой… А замыслил он город взять. И вас по одному замочит, если вы не подчинитесь.
— Зачем ты к Мамеду пришел? Ты же с Кашалотом завязан по самое некуда.
— Деньги были нужны. Машину купил, гараж нужен.
— Но ты ведь заложил своего шефа?!
— Он мне не шеф. Я его прикрывал, благодаря мне он поднялся. Если б не я… Еще неизвестно, кто из нас шеф!
— Он мало тебе платил, что ли?
Мерзляков повел плечами, но ничего не сказал.
— Сколько волка ни корми, он все равно в лес глядит, — с сердцем сказал Яшка Азиат, потирая широкую блескучую лысину. И сплюнул на пол — ему этот разговор вообще не нравился, кулаки чесались.
Лоб продолжал спрашивать:
— Откуда ты узнал, что Кашалот собирался замочить Гейдара? Почему не предупредил Мамеда?
— Откуда же мне было знать, что именно Гейдара… первого?! А Мамеду я сказал… вообще. Что знал, то и сказал. Я же приходил! — Мерзляков покачнулся, «ерш» начал уже действовать. Паханы видели, что он с трудом стоит на ногах, но сесть Мерзлякову не предложили.
— Кто стрелял в Гейдара?
— У Кашалота исполнитель есть. Он там в маске был. Лица его я не видел. И имени не знаю.
— Врешь! — визгливо крикнул Яшка Азиат. — Говори, сука!
— Не вру я! Честно, не знаю. Я же говорю: парень этот в маске был. Меня привели в подвал…
— Зачем?
— Ну… Я думаю, что Кашалот хотел меня кровью повязать. Мол, при Мерзлякове расстреливали, молчать будет… Я же как-никак уголовным розыском в районе командовал.
— Так, дальше!
— Меня привезли, когда Гейдара еще допрашивали. Сначала его били сильно, зубы выломали, у него весь рот в крови был…
— Что у него спрашивали?
— Ну… Сколько, мол, денег твой шеф, Мамед, зарабатывает? Где хранит, как перевозит… Я думаю, они напасть на Мамеда хотели.
— Гейдар сказал?
— При мне он ничего не сказал, я не слышал.
Они меня под конец уже привезли… При мне они два-три вопроса Гейдару задали, а потом Кашалот кивнул этому, в маске, он подошел сзади, выстрелил. Один раз всего, Гейдар и не копнулся.
— А сколько там, в подвале, всего людей было?
— Ну сколько… — Мерзляков зашевелил губами, подсчитывал. — Сам Кашалот, киллер этот, в маске, Мосол, Жук Колорадский, Рыло… Шофер Бориса в машине сидел, он в подвал не спускался.
— А эти… Рыло-мудило, Жук, Мосол… Кто такие? Ты их знаешь?
— Знаю. Как не знать?! Боевики Кашалота, его кулак. Можно сказать, и телохранители. Они все время с ним. Кто-то у него и дома живет, на первом этаже. К нему так просто не подступиться-у них у всех стволы.