— Это дневники боли, — заметив мой откровенный интерес, поясняет Тео. — В течение тридцати дней человек фиксирует всё, что причиняет ему страдание.
— А потом зачитывает перед всеми? — настороженно спрашиваю я, сомневаясь, что когда-нибудь решусь на подобное.
— По желанию. Но в целом смысл практики заключается в другом.
— В чем же?
Мы останавливаемся у стеклянной перегородки, за которой проходит занятие по дыхательной гимнастике.
— Сначала человек учится смотреть в лицо своей боли, — продолжает Тео. — И со временем принимать её не как врага, а как основу для нового фундамента. Поверь мне, это только звучит просто, но на деле рушит целые блоки внутри. Когда ты снимаешь первую маску — ту, что показываешь миру — становится не по себе. Когда срываешь вторую — ту, что позволяем увидеть близким — страшно. Но самая сложная — третья. Та, за которой мы прячемся от самих себя.
Мда, звучит заковыристо и отнюдь не по-медицински. Скорее, похоже на идеи экзистенциалистов[4] о масках, пустоте и необходимости заглянуть в неё, чтобы найти свое истинное «я». Только если у философов человек сам выбирает, чем заполнить пустоту, здесь же все может оказаться совершенно иначе. И гораздо опаснее…
Я отвожу взгляд от зала с дышащими в унисон людьми. Вопреки моим опасениям, они выглядят слишком расслабленными и довольными жизнью, чтобы заподозрить Харта в неискренности, а методики местных кураторов в злонамеренной манипуляции.
— А как насчёт спорных подходов? И так называемых стресс-тренингах, используемых на курсах по личностному росту? Например, когда людей кладут в гроб, закапывают в землю или оставляют на ночь в подвале с крысами.
Харт снисходительно улыбается:
— Мы не прибегаем к примитивным трюкам.
— А если кто-то не готов снимать маски? — уточняю я.
— Тогда он остаётся на более раннем этапе. Или уходит.
Его слова прозвучали спокойно и рассудительно, не оставляя место для придирок и сомнений. Я заставила себя отвлечься, осматриваясь по сторонам, но не смогла найти ничего подозрительного. Окружающая меня мирная картина абсолютно не вписывалась в мои представления о секте. Люди выглядели собранными, но не подавленными; внимательными, но не загипнотизированными. Никаких фанатичных лозунгов или заученной синхронности движений. Только доброжелательные лица и открытые приветливые улыбки.
Я пыталась внушить себе, что всё увиденное — лишь тщательно отрепетированный спектакль, отполированная витрина для доверчивых зрителей. Но чем дальше мы углублялись в практики и философию клуба, тем труднее мне было сохранять свой скепсис. Атмосфера казалась цельной и убедительной, а это тревожило сильнее, чем любые маски и декорации.
Мы сворачиваем в боковой коридор, где я замечаю массивную дверь из матового стекла с узкой прозрачной полосой по центру, за которой виднеется зеркальный лабиринт, где бесконечно множатся отражения, ломая ярко-освещенное пространство.
— Что там? — тихо интересуюсь я, стараясь абстрагироваться от нахлынувших неприятных ощущений.
— Обычно это место не показывают ни гостям, ни новичкам, — после короткой заминки отвечает Харт. — Доступ туда открывается, когда человек уже достиг определённого прогресса и готов двигаться дальше.
— Но я ведь не обычный новичок?
На его губах мелькает лёгкая улыбка.
— Нет, не обычный, — соглашается он, открывая тонированную дверь. — Все еще хочешь заглянуть внутрь?
Я машинально шагнула вперед. Ярко освещенное пространство дробилось, множилось, ускользало, отражая не только наши фигуры, но и саму суть страха, что рос во мне с каждой секундой.
— Здесь проходит одна из ключевых практик, — произносит Харт, прежде чем я осмеливаюсь задать вопрос. — Человека запирают на двенадцать часов. Без одежды, в абсолютном одиночестве. Только зеркала и камеры, фиксирующие каждое движение. К утру испытуемый обязан назвать вслух то, что на самом деле управляет его жизнью.
Я прикусываю губу, примерно догадываясь, что он пытался до меня донести. В обычной жизни всех нас окружают знакомые декорации, в которых мы чувствуем себя в мнимой безопасности. Здесь же всё это снимают, оставляя лишь голую суть.
Я представляю себя в этой ослепительно-яркой зеркальной ловушке. Двенадцать часов нагишом, под пристальным взглядом камер. Сможет ли такое «упражнение» помочь избавиться от комплексов из-за шрамов на спине? Или, напротив, доведёт до безумия, заставив раз за разом видеть своё изуродованное тело в тысячах отражений?
4