Пока духовенство приближалось к реке Лыбеди, войска Болеслава и дружина Изяслава, конные и пешие, начали переправляться через реку. Киевляне остолбенели от страха при виде многочисленного войска в блестящих шлемах и панцирях, вооружённого длинными копьями и огромными немецкими луками.
Впереди — Изяслав с Болеславом. Остановились. Духовенство осенило их крестами, а весь народ, как один человек, упал на колени, и хор, который напоминал глухой стон, выдохнул:
— Милости, милости просим!..
От толпы отделился тысяцкий и с поклоном поднёс князю на серебряном блюде ключи от городских ворот.
— Милостивый князь, — сказал он, — киевляне просят прощения и справедливости. Твоя праведная месть удовлетворена, те, кого ты должен был наказать, наказаны, поэтому не разоряй город твоего отца. Мы станем повиноваться тебе, возьми ключи от города и изволь княжить!
Послы вручили князю ключи. Теперь только покорностью они и могли усмирить бурю, грозившую им.
Изяслав принял ключи и торжественно вошёл в город.
Князь и король уже давно расположились на княжьем дворе, а войска всё ещё продолжали входить; казалось, что им не будет конца. За ляшскими латниками, закованными в тяжёлые немецкие доспехи, двигалась лёгкая кавалерия, за ними шла дружина Изяслава, потом княжеская и боярская рать, а затем, без конца, ляшская и полянская пехота[130], вереницу эту замыкал обоз и запасные лошади.
Эта многочисленность рати поражала киевлян, которые ещё никогда не видели столько войска, столько блеска и силы. Ими овладел страх, и им казалось, что с наступлением ночи вся эта масса блестевших латами воинов бросится на их дома и имущество, спалит город.
Желая смягчить гнев князя и расположить к себе короля польского, киевляне понесли на княжий двор богатые подарки, и не прошло нескольких часов, как просторный двор был завален грудами собольих и куньих шуб, яркими тканями, искрившейся на солнце золотой и серебряной утварью. Всё это валили у ног победителя с мольбою о пощаде и милости.
— Видно, ты порядочно насолил киевлянам, — сказал король Изяславу, — если они так низко тебе кланяются.
— Как видишь, кланяются, — отвечал князь, — но я не особенно верю их поклонам… Знаю я их!
— Боишься? — пошутил Болеслав.
— Не боюсь, а знаю! — подчеркнул князь. — Кажется, всё спокойно, да только крикнет кто-нибудь: «Зачем впустили этого рыжебородого в Киев? Хотите, чтобы он тиранил ваших детей и грабил ваше добро? Да разве не найдётся лучших князей?» — и этого будет достаточно, чтобы всё изменилось… Тут тебе и готов бунт, искра брошена, народ повалит на вече и станет орать.
Болеслав усмехнулся.
— Ты ссоришься с народом — сказал он, — а у меня неприятности с панами да князьями. Народ добивается только ласки, спокойствия и справедливости, а паны да князья требуют денег, должностей, положения, власти. Народ должен работать на них, потому что панство любит лёгкий хлеб и не любит работать.
Приближался вечер. Большая часть войска уже была расставлена по квартирам. Для Болеслава и приближенных Изяслав определил Красный двор над Днепром; король намеревался отправиться туда только завтра, а первую ночь переночевать на княжеском дворе.
Не успело ещё всё успокоиться на княжеском дворе, как князю доложили, что на Подоле ударил вечевой колокол.
— Я ожидал этого! — сказал князь, обращаясь к королю. — Видишь, не долго пришлось нам ждать…
Посланный на вече отрок вернулся и доложил:
— Киевляне боятся ляхов, милостивый княже, и желают, чтобы ты приехал на вече и поручился за их безопасность… Иначе угрожают взбунтоваться все до последнего человека и драться с войсками до тех пор, пока всех ляхов не перебьют.
Выслушав отрока молча, Изяслав отослал его.
— Ну вот видишь, — обратился он к Болеславу, — мы не ограждены от опасности, пока ещё нет спокойствия!
— Ты слишком уж много позволил Мстиславу, — задумчиво отвечал король.
— Этого не воротишь… Знаю, они боятся не столько ляхов, сколько вот этой руки!
При этом князь поднял свою руку.
130