Людомира плакала и молилась целую ночь.
На следующее утро взошло прекрасное весеннее солнце и рассеяло туман, расстилавшийся над водою и лесами, но оно не развеяло тоски молодой девушки. Снова была разослана челядь по всему Киеву, и Люда ожидала вестей.
Киев начал оживляться. Со всех сторон тянулись вооружённые польские отряды, конные и пешие; одни уже въезжали на княжий двор, другие останавливались у Десятинной церкви, третьих отсылали на Красный двор, куда именно сегодня собирался отправиться на продолжительное время король Болеслав. Часть войск было велено разместить на Берестове и в прилегающих погостах[131] и деревнях.
Люда ни у кого не могла узнать об отце. Добромира давно ушла бы сама на разведку, но боялась оставить девушку под присмотром одних служанок. Она ждала, пока войска окончательно расквартируются.
Людомира продолжала смотреть через окно на дорогу и вдруг увидела Богну Брячиславовну. Девушка торопилась и шла, нагнув голову, так быстро, что служанка едва поспевала за нею. Поравнявшись с теремом воеводы, она, точно тень, проскольнула в калитку, вбежала в сени и исчезла. Ещё момент — и она была в светлице Люды. Богна казалась испуганной, даже почти в отчаянии; по-видимому, она хотела что-то сказать, но не знала, с чего начать. Тревога эта была очевидна и для Люды.
— Что с тобою? — спросила она.
— Ничего… Я бежала к тебе… — Девушка осеклась.
— И что же? Ты знаешь что-нибудь об отце? Говори!
— Да, знаю, — отвечала та, глядя с состраданием на Люду, но всё ещё не произносила того, что знала.
Люда испытующе посмотрела на Богну.
— Он всё ещё на княжьем дворе?.. Ведь он туда поехал…
Богна бросилась на шею приятельнице и со слезами начала целовать её.
— Да… поехал… но уже больше… не вернётся, — пролепетала она.
Люда всё ещё не понимала, в чём дело.
— Почему не вернётся?
Богна нежно поцеловала подругу.
— Не может… Мстислав отомстил ему… он умер…
Людомира залилась слезами. Когда обе настолько выплакались, что могли разговаривать, Богна рассказала толково, что случилось с воеводою с минуты его ареста. Обо всём этом поведал её матери Путята, а мать послала уведомить о том Люду.
Через некоторое время после нервного потрясения Людомира призадумалась над своим сиротским положением; она перестала плакать, но перед её глазами постоянно стоял отец, который её так сильно любил, нежил и лелеял. Надо было отыскать хотя бы тело его и похоронить, но где искать? В какую сторону идти? От Богны она узнала, что его повесили в Дебрях. С тяжёлыми мыслями, неподвижно сидела она долгое время, взор её блуждал.
— Пойду искать его, — произнесла она как бы про себя.
— Куда ты пойдёшь? — перепугалась Добромира. — Ведь Дебри велики…
— Верно, за княжьим двором… Туда пойду…
— Подожди до завтра… Пусть всё успокоится… пусть войска и дружина разойдутся по квартирам, и тогда… Слышишь… опять бьют в котлы и литавры…
Но Люда как бы не слыхала предостережений Добромиры.
— Пойду… ещё хоть раз увижу его… попрощаюсь с дорогим моим тятенькой… похороню его по-христиански…
Никакая сила не могла удержать Люду. Она обняла Богну, вырвалась из рук Добромиры и побежала прямо к воротам позади княжеского двора.
По дороге она встречала людей, с удивлением смотревших на неё. Прохожие обращали внимание на её бескровное лицо, длинную расплетённую косу, развеваемую ветром, который, словно железным обручем, сжимал её белую шею и она еле переводила дыхание. Добромира бросилась было за нею, но её старые ноги не могли поспеть за девушкой, и она вскоре потеряла её из виду.
А Людомира всё бежала, не говоря никому ни слова и даже не глядя на прохожих. Миновав калитку за княжеским двором, она побежала по узкой лесной тропинке, ведущей к Печерской лавре, и вдруг остановилась от усталости. Лесной холод освежающе подействовал на её разгорячённый мозг, она пришла в себя и осмотрелась кругом. Везде стоял гигантский лес, упиравшийся вершинами в небо. С обеих сторон прижимались к громадным берегам и осинам кусты орешника, покрытые молодыми, пушистыми и ещё не совсем распустившимися листьями; на мягких почках спокойно висели крупные капли росы, отливавшей на солнце всеми цветами радуги. Тут же, у её ног, из-под прошлогодних пожелтевших и почерневших листьев вырывались фиолетовые головки колокольчиков и фиалок и целые островки подснежников, робко глядевших на солнце. Дальше стояли, одно подле другого, деревья, высокие, внушительные; они молчаливо смотрели в синеву небес и чуть слышно вели между собою беседу. Длинные сучья, сплетаясь в сердечных объятиях, представляли собой род зелёного балдахина, сквозь который проникали острые стрелы солнечных лучей. Они освещали и согревали воскресавшую мелкую поросль, ютившуюся у подножия гигантов.