Один конец стола отличался ещё большим богатством: на нём тарелки и ложки были из чистого золота, чаши более изящной резной работы и больше по величине. Этот конец стола назывался княжьим, и здесь сидели князь Изяслав с сыном, Болеслав, Болех Ястржембец и ещё несколько выдающихся воевод и посадников, которые были приглашены самим князем. Изяслав и Болеслав сидели на возвышениях.
Когда все сели за стол, в гридницу вошло несколько отроков, одетых в одинаковое богатое платье: красные кафтаны без рукавов, чёрные лисьи шапки; на шее у каждого красовалась гривна на золотой цени. Они шли по два в ряд прямо к княжескому концу стола и, поклонившись низко князю и королю, остановились. Один из отроков, шедший впереди всех и исполнявший обязанности крайчего[134] и виночерпия, украшенный, кроме гривны, золотым кольцом в левом ухе, сделал шаг вперёд, снова молча поклонился князю и гостям и громко сказал:
— Милостивый княже, кушанье готово.
— Подавайте! — коротко отвечал Изяслав.
Отроки снова поклонились князю и гостям и начали собирать блюда со стола и уходить парами, как пришли; оставшиеся принялись наливать в чаши и кубки мёд.
Через минуту стали вносить кушанья. На первом блюде был лебедь, который подавался только на княжеских пирах, как неизбежная принадлежность стола в торжественных случаях. Крайчий поставил первое блюдо перед князем и королём; за первым блюдом последовали другие, так что стол в несколько минут заставился разнообразными кушаньями, и каждый из гостей выбирал себе, что ему нравилось. В общем никто не стеснялся присутствием князя или почётных гостей. Для питья подавали хмельной мёд; только князю и почётным гостям наливали в рога и кубки дорогие греческие вина.
Под влиянием выпитого мёда и вина у всех развязались языки, застолье становилось шумным.
В разгаре пира, среди звона ножей, тарелок и чаш, как бы вторивших весёлому настроению и свободному выражению чувств пирующих, грянул величальную песнь в честь князя и гостей хор певцов.
Бояны замолкли. Оживлённый разговор да звуки серебряной и золотой посуды заглушили последние слова песни.
— Да здравствует князь наш! — крикнул кто-то на «сером» конце, где сидела дружина.
Варяжко, сидевший недалеко от князя, нахмурился и повёл косо глазами на дружинников; мёд уже произвёл своё действие на его голову.
— А какого князя вы хвалите? — резко спросил он. — Того ли, который в песне шубами дарит, или того, которого мы должны дарить куницами да соболями?
Казалось, на эти слова никто не обратил внимания, бояре продолжали шуметь, чокаясь и осушая чаши.
— Многие лета милостивому князю! — отозвался с другого конца стола боярин Чудин, желавший польстить князю.
Несмотря на общий шум, слова Варяжко не остались незамеченными князем. Они кольнули в самое сердце; видно было, что он в гневе и старается овладеть собой.
— Мне кажется, Варяжко, — проговорил он, — что из Белгорода ещё не принесли ни одной куницы…
Варяжко не растерялся.
— Успеешь, — резко отвечал он, — ещё доберёшься и до Белгорода… если киевлян успел побороть…
— Поборол, потому что они хотели бороться со мною, — возразил Изяслав. — Где борются, там один должен быть побеждён.
— Хорошо говоришь, князь! Жаль только, что ты побеждаешь своих, а половцев не умеешь победить.
— С Божьей помощью одолеем и половцев.
Варяжко на минуту задумался.
— А с чем же выступишь на половцев теперь? — спросил он, помолчав. — Ведь старой отцовской дружины ты не уважаешь… Воевод всех перевешал… Разве с Чудиным и Славошей пойдёшь на войну? Ты не любишь народ, а народ не любит тебя! Пока этот молодой король сидит у нас, — и он кивнул в сторону Болеслава, — половцы молчат… у них тоже ведь собачье чутьё! А едва только гость уедет, и ты не справишься с ними… опять будет беда.
134