Всё новые и новые воины прибывали на площадь. Вот из ворот княжьего дворца, окружённый отроками и боярами, выехал воевода Коснячко. Он объехал полки, поставил над воинами-подолянами сотских и десятских. Около кожемяк задержался, оглядел Грома, успевшего разжиться топором и сулицей. Воевода расчесал пятерней длинную узкую бороду, задумался: кого над этими поставить? Он оглянулся на свою свиту, его взгляд упал на Изяслава. Вспомнил: князь приказал поставить его десятским. Воевода с самого начала презирал этого выскочку, и теперь ему в голову пришла неплохая мысль. Он подозвал Изяслава и, указывая на кожемяк, спросил:
- Ты был кожемякой?
Изяслав вспыхнул от обиды. Зачем Коснячко понадобилось вспоминать о его прошлом, да ещё перед боярами, ждущими случая посмеяться над ним? Кожемяки заметили это и переглянулись.
- Ты из кожемяк? - повторил воевода.
Изяслав кивнул.
- Они тебе ведомы. Ставлю тебя над ними десятским.
И Коснячко отъехал.
Изяслав растерялся. Он молча сидел на коне перед пешими кожемяками, бросавшими на него неприязненные взгляды. Некоторые из них, в том числе Гром, помнили историю с поясом и смеялись тогда над ним.
Но нельзя же было бесконечно молчать. Изяслав приосанился и, поглядывая на кожемяк с высоты лошадиного крупа, спросил:
- Кто умеет стрелить?
Миг молчания - и в ответ наглый голос Грома:
- А ты умеешь?
Кожемяки расхохотались. Услышав смех, подъехал сотский, боярин Жарислав, в сотню которого входил и десяток кожемяк. И он не упустил случая посмеяться над выскочкой.
- Али властвовать не обвык? Ах, ах, я же слыхивал, - с притворным сочувствием закудахтал он, - из кожемяк ты. Князь возвысил тебя над ними, яко царь латинский вознёс раба своего над землекопцами галльскими.
Кожемяки насторожились. А Жарислав, не замечая этого, продолжал:
- Господь всеблаг и всеправ в своих помыслах. Одних Он родит в стаде, других поставил стеречь стадо. Овца не может быть пастухом. Ты можешь шкуру мять, да не повелевать.
Громом овладела ярость. Опять старая песня: кожемяки не люди. В нём проснулось сочувствие к Изяславу - ведь его обижают за то, что он из кожемяк. И когда Жарислав, уверенный в нужном ему ответе, спросил: "Желаете его десятским над вами?", он услышал неожиданное:
- Желаем!
До Изяслава не сразу дошёл смысл ответа. Он смотрел на Грома, на других воев, словно видел их впервые. Что же случилось? Признали его вожаком, отмеченным Божьим перстом? Почему же раньше не признавали? Или дело совсем в ином, чему он не знает названия? В том, из-за чего он с полуслова понимает Грома так, как никогда не поймёт боярина?
...На площади загудели трубы, забили бубны. Воины повернули головы к помосту, куда взошёл князь Изяслав с сыновьями - Мстиславом, Святополком и Ярополком. Из ворот теремного дворца показалась церковная процессия во главе с митрополитом Георгием. Воинство прочитало молитву. Началось освящение оружия и крестное целование. Первым умилённо приложился к кресту Изяслав, за ним быстро преклонил колено и едва притронулся губами к злату Мстислав. Дольше всех у креста задержался низенький, толстый, с мягкими кошачьими движениями Святополк. Его глаза радовало сияние золота, он мог бы часами, не отрываясь, касаться его губами. Золото! Холодное и лучистое, за обладание им отдают жизнь. Вот умрёт отец, и он, Святополк, унаследует киевский престол и всё это богатство. А братья? Ох эти братья! Неужели придётся делиться с ними? Если бы милосердный Бог призвал их к себе!
Войско построилось по десяткам и сотням и, сверкая, гремя оружием, блистая доспехами, двинулось из города. Часть его под водительством князя должна была спуститься к Переяславлю по Днепру на судах. Другая часть, возглавляемая Коснячко, направлялась туда же сушей.
Изяслав Ярославич обозревал полки с чувством удовлетворённой гордости. Не он ли приумножил своё воинство? Вот едут бояре Гремиславичи, которым "Русская правда" Ярослава угрожала смертью от рук злобных и родовитых Волковых[58], местью за нечаянное убийство на охоте старшего сына Волка. Но сын Ярослава, Изяслав, по смерти отца собрал братьев, а также Мыкыфора-киянина, мудрого боярина Чудина и дописал отцову "Правду". Что ж, новые времена - новая и правда. Изяслав запретил родовую месть, а за убийство боярина ввёл высокий денежный штраф - виру - и спас многие, нужные ему и княжеству боярские головы. Могут ли после этого многочисленные Гремиславичи и им подобные быть ему неверны? Вон скачут воины-новгородцы. Не он ли ублажал их и потакал вольномыслию? Потакал, конечно, не оттого, что сочувствовал, а рассудил: даже отец не мог на новгородцев тугую узду накинуть. Так не лучше ли ещё раз даровать им то, что они всё равно добыли, чем без надежды на успех пытаться отнять самое для них дорогое? Надёжность узды не в крепости, а в незаметности.
58