Но Изяслав уже во вражьем кольце. Сухопарый минчанин занёс над ним зазубренный меч. Сейчас погасит свет в глазах отрока.
Верный друг Турволод приметил опасность. Закружился в смертельной пляске боевой топор, прихваченный паворузом[91] к его руке, и пошёл крушить шлемы, а заодно и головы.
Склир встревожился: ненавистный Изяслав сейчас будет спасён. Резоимец нагнулся, выхватил из руки убитого топор и метнул в отрока. Но на этот раз промахнулся Жариславич. Топор попал в Турволода. Зарычав от боли, богатырь упал.
Изяслав оглянулся по сторонам, он искал убийцу взглядом. Склир уже скрылся. Глаза Изяслава стали безумными, злобными. Он забыл о своём решении не поднимать руку на братьев. Он был опьянён ненавистью. О, он покажет этим проклятым Всеславовым прихвостням, убившим его друга! Изяслав сжал в руке меч я бросился в битву...
На узких улочках города со звоном сшибалось оружие, взлетали и падали дубины, кружились боевые цепи, стонали раненые, рычали живые.
- За Полоцк! За святую Софию Полоцкую! - орали минчане.
- За Киев! За святую Софию Киевскую! - хрипло горланили киевляне.
С обеих сторон слышался громогласный крик:
- За отечество!
- За отечество! - твердит сквозь бойницу крепости минский воевода.
- За отечество! - откликается минчанин, вонзая копьё в живот киевлянина.
Бьются русичи, уничтожают друг друга. И над всем этим кровавым, гудящим, горестным городом реет крик:
- За князя!
4
Битва окончилась. К Изяславу Ярославичу подбежал Коснячко и сообщил, что детинец взят. Он спросил, как поступить с пленными. Боярин Пестослав подступил к князю и, желая выпросить жизнь пленным, сказал:
- Много лиха познали они, несчастные. Уразумели, сколь пагубен путь, начатый Всеславом. Слышно - минчане сами проклинают князя-отступника. Замахнись, пресветлый, да не ударь. Не всё ж хлыстом, ведь можно и свистом.
Те слова - бальзам на сердце Ярославича. Его лицо уже стало расплываться в доброжелательной улыбке, но вдруг дёрнулось и застыло. Изяслав вспомнил слова бесшабашного воина: "Слабосильный и худоумный киевский князь..."
В этот миг, как молодой ястреб, выскочил княжич Мстислав:
- Князь уже изъявил волю. Мужи города должны быть перебиты, жёны и чада отданы воинам. Так будет! Кто злым попускает, сам зло творит!
Князь Изяслав не мог ни на что решиться. В пылу гнева изъявил он волю, на которую ссылается Мстислав. Тяжко виновата Всеславова челядь перед киевским князем, но всё же кара слишком велика... А если помиловать, молодцы Мстиславовы скажут: князь у нас слишком мягок. Ему в лицо плюют, а он лишь утирается. "Княжья власть держится на страхе подданных, - думает Изяслав. - А где нет страха - нет и власти. Что же делать?"
Мстислав помнил слова минчанина крепче, чем отец. Они оскорбили и его. Если отец не может отомстить за себя, отомстит сын. Он уверен, что прощать нельзя. Сегодня так говорят об отце - завтра так скажут обо всех Ярославичах. Мстислав встретился взглядом с глазами отца. Ему показалось, он видит в них поощрение. Не ожидая подтверждения своему домыслу, он вскочил в седло.
Изяслав Ярославич всё ещё раздумывал...
5
Из-за домов появляются двое: Верникрай и Гром. Они спешат к кучке воинов, жгущих чей-то дом. Отрок Изяслав машет им рукой, зовёт, торопит. В его зелёных глазах - искры гнева и мести. Он мстит за своего друга Турволода. За доброго и бесстрашного - другого такого не будет. Кто посмеет обвинить его в неправоте?
Но Верникрай хватает отрока за плечи, крепко встряхивает и в самое ухо своему хозяину кричит:
- Что делаешь?!
Он снова и снова встряхивает отрока. Голова Изяслава мотается из стороны в сторону, в глазах гаснут огоньки безумия. Он трезвеет. Отрок закрывает голову руками и бросается прочь, подальше от этого места, где только что собирался совершить ещё одно злодейство. Ох, хоть бы забыть всё, что было в этом городе! Он ведь не хотел ни убивать, ни жечь. Как это всё случилось? Если бы только они не убили Турволода...
А Верникрай и Гром уже врезались в толпу. Они расшвыривают воинов. Гром молча молотит длинными руками направо и налево. Верникрай кричит:
- Скоты! То ж братья ваши! Над своими надругаетесь! Ироды! Тати!
И люди: одни - от слов, другие - от ударов, приходят в себя. Понимают, что натворили. Ужасаются самих себя, останавливают других своих товарищей, что в разных концах города творят то же самое.