– Ты из-за неё сюда рвался?
Ханнес не мог себе представить, чтобы Полина когда-нибудь могла испытывать к нему ревность, иначе, может, сообразил бы что-нибудь сказать, чтобы сдержать Полину, которая смотрела на него горящими глазами. А он просто помотал головой, не отрывая взгляда от блестящего рояля. Руководитель хора вышел на сцену, люди вежливо похлопали, девочки сделали шаг вперёд. Ханнес всегда будет любить эту целебную тишину перед концертом. Всё казалось ещё возможным. Коллективный вдох, потом хор запел, и Ханнес слушал и не знал толком, нравится ему или нет, но был зачарован роялем и с трудом верил, что этот инструмент наполнял музыкой всю церковь. Теперь он понимал, почему его называют крылом[1]. Девочки пели Рождественскую песню Брамса, чисто и красиво. Ханнес заметил, как Полина рядом с ним затихла. Обычно пребывающая в неугомонном движении, болтающая ногами и постоянно что-то говорящая, тут она замерла, закрыв глаза и слушая, и Ханнес был счастлив, потому что музыка до неё дошла и подарила ей что-то такое, чего раньше у неё не было.
После песни Брамса, когда хормейстер с поднятой палочкой стоял перед хором, а все слушатели зачарованно ждали, что девочки запоют следующую песню, Полина открыла глаза и восторженно захлопала в ладоши. Но через три хлопка остановилась, когда никто её не поддержал. Она взглянула на Ханнеса и залилась краской. Такого он за ней не знал и проникся к ней ещё бо́льшим теплом. Ведь она никогда не была на классическом концерте. Ханнес услышал перешёптывания, не различая слов. Полина сползла по скамье вперёд, стараясь скрыться из виду.
В каждой паузе между следующими песнями она задерживала дыхание.
В антракте Ханнес чувствовал на себе взгляды взрослых.
Полина шла рядом с ним молча и быстро, глядя под ноги, к двери, прочь из церкви, к рождественскому рынку, где на холодном декабрьском ветру остановилась перед мигающим вагончиком, в котором продавались глазированные красные яблоки на палочке и пряничные домики.
– Почему ты меня не предупредил? – вырвалось у неё.
Ханнес не знал, что сказать.
– Я больше ни за что туда не вернусь, – сказала она.
– Но ничего такого страшного не случилось же.
– А ты видел, как они на меня таращились? Они же все выглядят не так, как я. Или ты видел там хоть одну девочку с моим цветом волос?
Ханнес осторожно помотал головой, хотя он не присматривался и не обращал на это внимания.
– Давай позвоним твоей матери. Я хочу домой, – сказала она.
– Пожалуйста, идём на второе отделение.
– Забудь об этом. Чушь несусветная.
– Тогда почему же ты хлопала? – спросил он, и его сердце сделало прыжок, потому что он не собирался стыдить её ещё больше, но это была Поли, он не выносил, когда она врала.
– Ты видел старуху рядом со мной, она готова была пристрелить меня, – сказала она и вдруг рассмеялась звонко и была так возбуждена, что забыла прикрыть рот ладонью.
– Давай снова туда вернёмся. После антракта будет Мендельсон. Спорим, тебе понравится.
Она помотала головой.
Ханнес не знал, что на него нашло, но сделал вывод, что эту ситуацию словами не разрешить, и сделал то, что больше подобало бы Полине: он взял её за руку и просто потянул за собой, и хотя она немного дёргалась, но пошла с ним и вскоре уже смеялась и ругалась по-турецки.
Когда они снова сели, большинство зрителей уже заняли свои места. И действительно, никто из них не походил на Поли и все на неё пялились, но это могло быть и из-за её широких джинсов и слишком большого пуховика, капюшон которого она теперь надела на голову как маленький монашек. Ханнес был добродушным мальчиком, который ещё никогда не дрался и который однажды прослушивал запись Макбета Верди на самом тихом уровне, потому что испытывал слишком сильное душевное волнение, но в этот вечер, в этом церковном нефе он чувствовал незнакомую ярость к людям, которые презрительно думали о его лучшей подруге.
Девочки пели мендельсоновское с небес высоких – кантату, которой Ханнес не знал. Он старался не смотреть на Софи, и это ему удавалось – ведь ему приходилось анализировать новые чувства, которые его пронизывали. Его колено соприкасалось с коленом Полины, и он смотрел на её плохонькие джинсы и представлял себе колено под ними и каково было бы очертить эту коленную чашечку пальцем, как это часто делала сама Поли на персидском ковре в вилле, и, может быть, это и был тот самый момент, когда Ханнес впервые перестал быть ребёнком. Рядом с ним была его лучшая подруга, она его всегда защищала и придавала ему чувство, что с ним всё в порядке – с ним, слепым к тому обстоятельству, что половина мира обращается с ним как с умственно неполноценным. Когда мальчишки осенью бросались в него каштанами, целясь в голову, она пошла к ним и сказала что-то такое, Ханнес не знал что, и с тех пор больше никто не смел даже смотреть в его сторону. Она лежала с ним рядом в траве, сколько он себя помнил, и никто не умел рассказывать такие смешные анекдоты. И теперь эти люди смотрели на Полину свысока? Потому что она захлопала в ладоши? Она сидела рядом и нервно постукивала ступней – без всякой связи с тактом кантаты.