Тебя, братец, удивляют эти сны? Такое время было, безначальное-бесконечное, все концы в нем перепутаны, так что и не сыщешь, за исключением одного: потом была задержка, потом выкидыш, такое уж время невесомое, что даже плод в чреве не держался, потом еще один выкидыш, а потом врачи сказали, что лучше этой женщине на мыслях о ребенке поставить крест.
9
- Какой долг? - тормошила она Панина; вдруг вспомнила: возможно, он имеет в виду литр дрянной американской водки, который подарил брат-переводчик. - Так мы сейчас туда, на Парк культуры?
Павлик завернул во двор знакомого дома. Панин закурил. Выбираться из машины, он, кажется, не собирался. С минуту они провели в полном молчании.
- Послушайте, фон Хойне... - тихо спросил он. - Вам в самом деле некуда деться? Вы, кстати, сам откуда, из Саратовской губернии, говорите? Ну и поехали бы на пару недель к себе в глушь, к тетке... У вас есть тетка? Нет? Ах да, я забыл, извините. Но хоть кто-нибудь у тебя есть?
Она насторожилась и не без причины: Панин говорил с этим малым вполне искренне, таким тоном беседуют если не с другом, во всяком случае с человеком, судьба которого тебе небезразлична.
- Чего это ты? - пихнула его в плечо.
Он молча докурил сигарету, утопил ее в пепельнице, перекинул руку через сидение; взгляд у него был явно не весенний.
А то, объяснил он, что на дворе у нас, кажется, тридцать первый год, и Третий рейх не за горами, а тысячелетняя империя - штука тяжелая, и поплавок в виде аристократической приставки к имени вовсе не гарантирует, что ты удержишься на поверхности.
- Ладно, пошли.
Они обогнули машину спереди, направляясь к знакомому подъезду; на полпути Панин остановился, коллега по увеселениям в кабаре опустил стекло.
- Я бы тебе вот что посоветовал, - сказал Панин. - Поезжай прямо сейчас в ближайшее районное отделение НСДАП и запишись в партайгеноссе. И отошли в какую-нибудь хорошую газету, лучше всего в «Фолькишер беобахтер», статейку о том, как ты не любишь коммунистов, евреев, цыган и гомосексуалистов... - он вспомнил паренька с меловым лицом и добавил: - И кабаретистов. Напиши, что всем им надо вспороть брюхо. Тогда тебя не тронут.
- М-да? - усмехнулся Павлик. - Ты ничего не путаешь?
- Боюсь, что нет, - покачал головой Панин.
Стекло плавно поднялось, машина тронулась, но тут же остановилась. Павлик высунулся из окошка и выразительно повертел пальцем у виска.
- Jedem das seine! - покачал ему вслед головой Панин, перевел взгляд на Мусю. - Ты разве не любишь язык Гете, Шиллера и Гейне?
- Не особенно. Но одно словечко все последнее время мне ласкает душу.
- Какое?
- Scheisse![1]
10
Попробую, решила она, - а почему бы и нет? Если Панину удается объясняться в любви к тому или иному алкогольному напитку, нанизывая свои чувства на каркас стартовой фразы известного романа, то почему бы не освоить этот опыт?
Итак: ах, Absolut, огонь души моей, вкус крови моей лимонный, аромат губ моих, ритм сердца моего, слезная моя влага и жар моего страстного дыхания, нежность груди моей и огонь моих чресел -Ab-so-lut - язык, зависнув в невесомости, отшатывается назад, точно для короткого разбега, липнет на мгновение к небу, от него обратно в невесомость низвергаясь, а губы трубочкою округляются: Ab- so-lut, Absolut - а что, хорошая водка, пьется легко и беззаботно, словно вода из горного ручья, в который кто-то выжал свежий лимон.
Викентия они поймали на пороге, он собирался в магазин.
Сдернув жестяную бескозырку с горлышка, она налила себе - чуть-чуть, на птичий глоток; да и то только потому, что этот напиток еще не пробовала. Задержала жидкость во рту, прислушалась к ощущениям: