После приветствий все расселись, и наш сумасброд напыщенно заговорил:
— Прошу прощения, милостивые государыни, что осмелился пригласить вас сюда. Вы имеете все основания заявить, что ожидали пения соловья, а услышали лишь уханье филина.
— Не такие уж мы тут простофилины, — возразила госпожа де Сен-Тома, которой нравилось изобретать да перекраивать слова и говорить чуднó[325]. — И потом, мы знаем, что Ваше Соловейшество держится молодцом.
— Мне бы тоже хотелось похвалить вас следом за моей матушкой, — молвила Виржиния. — Мне кажется, я могла бы при этом не оскорбить вашей скромности, однако то нетерпение, с каким хочу я услышать написанную вами сказку, заставляет меня умолкнуть.
— Ха-ха-ха! Сударыня, — рассмеялся Ла Дандинардьер, — вы меня избалуете, если я потеряю бдительность. Похвалы, срывающиеся с ваших алых губок, волнуют меня.
— Надеюсь, они не слишком утомят вас, — сказала Мартонида, — ибо столь блестящим заслугам, как ваши, не укрыться от восхвалений.
— Вы осыпаете меня знаками расположения, милые создания! — воскликнул наш мещанин. — В таком случае моим ответом будет молчание, в продолжение которого приор де Ришкур прочитает мое произведение. Я сочинил его, как говорится, на скорую руку. Я с такой стремительностью бросаюсь в литературные дебри, что меня самого это страшно смущает.
— Вот уже час, — перебила его госпожа де Сен-Тома, — как я с восхищением слушаю ваши возвышенные и непринужденные речи. Надо признать, в придворных есть нечто, превозносящее их над остальными смертными.
— О сударыня, — отвечал Ла Дандинардьер, — двор двору рознь. Тот, при котором я вырос, столь утончен, что не потерпит ни единого грубого слова: за грубость там будет изгнан любой. Изъясняйся возвышенно или проваливай ко всем чертям.
Виржиния с сестрой и матерью день напролет слушали бы раненого не перебивая, ибо были в восторге от его высокопарных речей, как вдруг со двора донесся страшный шум. То был Ален с телегой и тремя осликами, навьюченными книгами своего хозяина. Слуга вступил в кулачный бой с возчиком, которого обвинял в краже книги для пения на клиросе. Крестьянин, возмущенный такой напраслиной, схватил Алена за волосы. Так и мелькали кулаки схлестнувшихся драчунов, колотивших друг друга то в голову, то в живот.
Ла Дандинардьер спрыгнул с кровати, завернувшись в простыню, словно покойник; подбежав к окну в таком виде, он с восхищением стал наблюдать за геройством верного Алена. Однако, сообразив вдруг, сколь неподобающе одет, наш мещанин поспешил обратиться к дамам с извинениями.
— Признаюсь, — сказал он, — у меня есть неприятная черта характера, с которой я не в силах совладать. Едва я слышу лязг оружия, как меня охватывает волнение. Я участвовал в сотне баталий с тем лишь, чтобы иметь удовольствие извлекать этот звук.
И он пустился в бахвальство, кое-как прикрывшись простыней, с криво нахлобученным тюрбаном, нимало не заботясь о том, что выставляет напоказ голые ноги. Наконец госпожа де Сен-Тома попросила его вернуться в постель. Ла Дандинардьер послал разнять возчика и Алена, который уже обдумывал план достойного отступления, ибо его противник на один удар отвечал шестью, да и собственная шкура была ему дороже всей господской библиотеки.
— Забирай себе наш требник, — прохрипел он возчику, — только пусти меня.
— Ну уж нет, — ответил тот, — уворовал мою честь, так отворуй мне ее назад, или ты не жилец.
Тут подоспела подмога от госпожи де Сен-Тома, и как раз вовремя, чтобы вырвать Алена из хватки разбушевавшегося возчика. Ссора, однако, разгорелась с новой силой, когда пришло время платить и Ален стал настаивать на скидке в десять су в качестве возмещения за то, что противник нанес ему больше ударов, из-за которых у него теперь текла кровь, а под глазами красовались синяки.
Наконец все решилось миром, тележка и ослики отправились восвояси, а книги грудой остались лежать на траве. Тут как раз начался сильнейший ливень, и как ни старались слуги уберечь книги от воды, спасти их не удалось. Причитания Ла Дандинардьера развеселили тех, кто знал, сколь далеко заходило его невежество.
— О, греческие тексты, — восклицал он, — что скрашивали мое одиночество! Ах, книги на иврите! А я было взялся за труднейший перевод одной из них! Ох! Поэзия на латинском! Ай! Моя алгебра! Вы все утопли! О, погибни вы хоть в пучине морской иль сгори в городском пожаре, а может, от удара молнии, — достойной была бы ваша смерть и не столь мучительной — моя боль. Но от ничтожного дождя посреди двора! Нет, не будет мне вовеки утешения!
325
…