Выбрать главу

Правда, по признанию самих вождей, среди этих решительных людей было довольно много (этак человек 90 из каждых 100) мерзавцев, жуликов, «бездарных и бессовестных комиссаров» и прочей «коммунистической сволочи», достойной быть повешенной «сугубо на вонючей веревке». Но именно такие и требовались: «Партия не пансион благородных девиц, иной мерзавец потому-то и ценен, что он мерзавец».

Вроде харьковского чекиста Ивановича, в полной мере подчинившего нравственность интересам классовой борьбы: «Бывало раньше совесть во мне заговорит, да теперь прошло — научил товарищ стакан крови человеческой выпить: выпил — сердце каменным стало».

На досуге, напившись крови, «веселые чудовища» большевизма изливали душу в поэзии:

Нет большей радости, нет лучших музык, Как хруст ломаемых жизней и костей. Вот отчего, когда томятся наши взоры И начинает страсть в груди вскипать, Черкнуть мне хочется на вашем приговоре Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»

Вот почему история о городке под названием Чевенгур, поведанная писателем Андреем Платоновичем Платоновым (1899–1951) — вовсе не роман и не гипербола, а подлинная летопись установления «высшей формы государственности» в какой-нибудь Астрахани, Архангельске или Сызрани.

«Надо поскорее начинать социализм, — горит энтузиазмом местный председатель ревкома. — В первую очередь необходимо ликвидировать плоть нетрудовых элементов…

У Чепурного после краткой жизни в Чевенгуре начало болеть сердце от присутствия в городе густой мелкой буржуазии. И тут он начал мучиться всем телом — для коммунизма почва в Чевенгуре оказалась слишком узка и засорена имуществом и имущими людьми; а надо было немедленно определить коммунизм на живую базу… Пробыв председателем ревкома месяца два, Чепурный замучился — буржуазия живет, коммунизма нет…

А потом Чепурный захотел отмучиться и вызвал председателя чрезвычайки Пиюсю:

— Очистить мне город от гнетущего элемента! — приказал Чепурный.

— Можно, — послушался Пиюся.

Он собрался перебить в Чевенгуре всех жителей, с чем облегченно согласился Чепурный.

— Ты понимаешь — это будет добрей! — уговаривал он Пиюсю. — Иначе, брат, весь народ помрет на переходных ступенях. И потом, буржуи и теперь все равно не люди: я читал, что человек, как родился от обезьяны, так ее и убил. Вот ты и вспомни, раз есть пролетариат, то к чему ж буржуазия? Это прямо некрасиво!»

(А вот запись из дневника писателя Владимира Галактионовича Короленко (1853–1921) от 29 марта 1918 года: «Разговор с заместителем начальника ЧК Украины о массовых безсудных расстрелах: — Товарищ Короленко, но ведь это же на благо народа! — и пытливо смотрит на меня».)

«Пиюся был знаком с буржуазией лично: он помнил чевенгурские улицы и ясно представлял себе наружность каждого домовладельца. Кроме того, Пиюся знал их способ жизни и пропитания и согласен был убить любого из них вручную, даже без применения оружия. Со дня своего назначения председателем чрезвычайки он не имел душевного покоя и все время раздражался: ведь ежедневно мелкая буржуазия ела советский хлеб, жила в его домах и находилась поперек революции тихой стервой».

(Достаточно почитать указания Ленина представителям Советской власти на местах и легко представить, как точно так же Предсовнаркома маялся всем телом в Кремле от присутствия в стране буржуазии, как не давали ему покоя «неправедные тысчонки» в чужих кубышках, как убеждал он председателя чрезвычайки Дзержинского «немедленно определить коммунизм на живую базу»: расстреливать, расстреливать и расстреливать, «не допуская идиотской волокиты».

Чего стоит один только циркуляр о расказачивании:

«Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам…»

Или инструкции Евгении Богдановне Бош (1879–1925) — «активной участнице борьбы за советскую власть на Украине»:

«Повесить, непременно повесить, дабы народ видел, не менее 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал…»).

Однако, после поголовного уничтожения «натуральной» буржуазии, в городе еще осталась много всякого народу, почти все — не члены большевистской партячейки. И коммунизм в Чевенгуре всё не наступал.

«Я полагаю, — рассудочно округлял Прокофий, — одно: раз у Карла Маркса не сказано про остаточные классы, так их и быть не может. А они есть — выйди на улицу: либо вдова, либо приказчик, либо сокращенный начальник пролетариата. Как же быть, скажи пожалуйста!