Так вот, моя задача состоит в том, чтобы незаметно следить за журналистами, населяющими наш особняк, знать, кто их посещает, о чем ведутся разговоры, и сообщать ему, хорошо одетому товаришу, обо всем замеченном. Я должна приходить к нему через определенные промежутки времени с отче том, а подписываться буду условным именем Шура.
Только тут у меня сердце екнуло. Но все равно я понимала, что мне оказано большое доверие, что отказываться нельзя ни в коем случае. Кто же будет стоять на страже интересов нашей страны, если мы откажемся?
- Еще одна небольшая формальность, - сказал мой приятный собеседник. - Все, о чем мы говорили, строжайшая тайна. Ни один человек не должен об этом знать, и мы с вами несем за то полную ответственность.
В чем мне и предлагалось расписаться.
Я расписалась и вернулась домой в каком-то тяжелом настроении, хотя с сознанием исполненного долга. Дома меня ждал Сеня. Он сразу же спросил, зачем меня вызывали в райсовет.
Я начинаю вилять, ведь секрет, страшная тайна. Но мой муж умный, опытный человек, - я «раскалываюсь» и пересказываю все как было.
- Так, - сурово говорит он мне. - Иди сейчас же обратно и скажи, что походила по улицам, все обдумала и поняла, что с задачей не справишься. Пусть тебя от этого дела освободят. Что бы тебе ни ответили, пусть самое обидное, стой на своем. Знай, иначе ты погибла.
Когда я возвратилась в райсовет и сказала все, что велел муж, симпатичному молодому человеку, тот мгновенно превратился в обыкновенного хама. Не помню, как я вышла, как дошла до дома - потрясенная, уничтоженная тем, с чем соприкоснулась в тот день.
После отдыха мы возвращались из Тифлиса домой через Баку. На бакинском вокзале Сеня купил в киоске московские газеты. Когда мы устроились в купе и поезд тронулся, я увидела в траурной рамке такое знакомое имя: Николай Александрович Шилов...
Шилов был неистовым альпинистом. Во время очередного восхождения с ним случился сердечный приступ, и там, в горах, его нечем было купировать. Тело привезли в Москву, мы как раз успели к похоронам.
Химический факультет без Шилова. Это было невозможно, не умещалось в сознании.
Кафедра осиротела. Мы старались сохранить все как было. Но стало как-то не так. На какое-то время словно отлетела душа лаборатории, хотя сотрудники остались те же и крепко держались шиловских традиций.
В первой аудитории факультета и у нас в лаборатории повесили портреты Шилова - копии того, что много лет был выставлен в витрине фотографии Бенделя на Кузнецком мосту. Такой же портрет и по сию пору висит в кабинете академика Михаила Михайловича Дубинина в Институте физической химии.
По правилам прохождения аспирантуры того времени полагалось после завершения работы в своей лаборатории на какой-то срок перейти в родственную лабораторию другого института, чтобы и там провести собственное исследование. Так я в январе 31-го года оказалась в лаборатории Бориса Павловича Брунса в Карповском институте, которая входила в отдел поверхностных явлений, а им руководил академик Александр Наумович Фрумкин. Встретили меня благожелательно, а сам Фрумкин так шутя объяснил свое доброе отношение ко мне:
- Только не подумайте, что я вам как-то особенно симпатизирую, просто возвращаю долг вашему деду, учившему меня в Одессе математике ③.
Работы, выполненные мною на кафедре Шилова и в отделе Фрумкина, были затем опубликованы. На этом заканчивалась моя аспирантура. Я получила о том справку и все. Никаких привилегий она не давала, ученых степеней в СССР тогда еще не присуждали, они были введены только в 1934 году.
Осенью 31-го года я ждала ребенка, вскоре должна была получить предродовый отпуск, и тут со мной произошел случай, который мог стоить жизни не только моему будущему ребенку, но и мне самой. Я работала с хлором.
Баллон и вся установка находилась в вытяжном шкафу. Чтобы пустить ток хлора в систему, нужно было осторожно приоткрыть вентиль баллона, а он никак не поддавался моим усилиям. Тогда я не нашла ничего лучшего, как влезть в вытяжной шкаф и там открыла вентиль так, что вышибло пробки промывалок. Я упала, отравленная хлором.
К счастью, в лаборатории были сотрудники.
Меня вытащили, позвали Брунса, и он на руках отнес меня к себе домой: он и еще несколько молодых ученых жили на чердаке института. На улице Воронцово Поле (теперь улица Обуха) помещалась больница профзаболеваний имени Обуха. Вызвали специалиста. Выяснилось, что у меня обожжены хлором верхушки легких. Долго я не могла говорить, писала записки. Так я из-за неумения работать на некоторое время стала «героиней» Карповского института. А вскоре, 1 декабря 31-го года благополучно родила.