— Ты хочешь сказать, что вся твоя комната завалена «барахлом»? — ненавязчиво полюбопытствовал Дэвид.
— И ты еще забрал половину моего компьютера, — вставила Молли, напомнив брату об истинном положении вещей.
— Знаете что? Подавитесь вы своим компьютером! — Том нехотя ковырялся вилкой в тарелке. Понятное дело — сейчас ему не до еды. Он насыщается из гигантских сосудов лицемерия, которые окружают его в этом доме. Не думаю, что кто-то другой на его месте не потерял бы сейчас аппетит.
— Доедай, — сказал Дэвид.
Он открыл рот, чтобы объяснить Тому, как он должен быть счастлив и как ему повезло в жизни, что он сидит за столом над тарелкой остывших спагетти с сыром, когда вместо этого мог оказаться на месте несчастных детей, у которых нет ни толковых отцов, ни компьютеров. Но тут Дэвид поймал мой красноречивый взгляд и поменял решение.
— Ты в самом деле больше ничего не хочешь? — спросила я Тома.
— Хочу сесть за компьютер, прежде чем она его оседлает. — Он зыркнул на Молли.
— Ну так давай.
Том пулей выбежал из кухни.
— Не надо было разрешать ему, мамуля. Теперь он всегда будет так делать — не доедать ужин, чтобы посидеть лишнее время за компьютером.
— Молли, помолчи.
— Она права.
— Да замолчите вы оба.
Мне было необходимо все обдумать. Я нуждалась в помощи, руководстве, нуждалась, чтобы кто-то направил меня на путь истинный. Ведь я хороший человек — не уставала я напоминать себе, — я доктор, и вот я, по сути альтруист-профессионал, борюсь против бескорыстия, поддерживая приоритет имущих над неимущими. Но ведь я не хотела этого — меня вынудили, не правда ли? И добиваюсь я совершенно другого — хотя, в общем-то, нельзя сказать, чтобы я чего-то добилась, кроме извинения Дэвида за свой необдуманный поступок. Ведь я ни за что не борюсь на самом-то деле. Я же не встала перед своей невыносимо самодовольной «половиной» и невыносимо самодовольной восьмилетней дочерью и не сказала: «А теперь послушайте-ка меня. Мы работали как проклятые, чтобы купить этот компьютер, и если какие-то женщины настолько глупы, чтобы сожительствовать с извергами, которые их истязают, то едва ли в этом есть наша вина, не так ли?» Вот это была бы уже борьба. А так все, чем я занимаюсь, — это бесполезные размышления над тарелкой остывших спагетти. Будь у меня собственное убеждение, я бы защищалась, опираясь на какой-нибудь кусок домотканой мудрости, типа: добрый самаритянин лишь потому мог быть добрым самаритянином, что отдавал свои старые компьютеры в благотворительный магазин только сломанными. Что-нибудь вроде этого — не все ли равно?
Так во что я верю? А во что мне оставалось верить? Выбор небогаты!!. Я верю, что не должно быть бездомных, и готова схлестнуться с кем угодно, кто станет утверждать обратное. То же самое насчет избитых женщин. То же самое — ну, не знаю — насчет расизма, нищеты и сексизма. Я верю, что государственная служба здравоохранения получает скудные фонды и что День Красного Носа[20] — неплохая традиция, хотя и несколько дурацкая. Неприятно, когда тебе тычут в лицо этим красным носом в супермаркете «Уэйтроуз». И наконец, я более или менее твердо убеждена, что рождественские подарки Тома принадлежат исключительно ему одному и никто не вправе забирать их у него. С этой программой я готова хоть на выборы. Вот так. Голосуйте за вашего кандидата.
Через три дня дети вроде как забыли, что им нужно два компьютера, — Молли просто утратила свой и без того невеликий интерес к нему, а Том увлекся покемонами. Вскоре мы получили письмо из женского приюта, в котором сообщалось, что мы произвели громадные перемены в жизни нескольких несчастных юных созданий. И все же, хоть режьте меня, я считаю, что Министерству здравоохранения отпускают недостаточно фондов. И вам меня не переубедить.
Следом за газетной рубрикой Дэвид забросил свой роман. «Долой эгоизм» — стало его девизом во всем, что он делал или планировал. Теперь весь день, насколько мне было известно, он просиживал в своем кабинете за чтением. При этом он еще готовил обед, играл с детьми, помогал им делать уроки, порывался предаться умилительным ностальгическим воспоминаниям о нашей жизни… Короче, издевался как хотел. То есть был образцовой моделью мужа и отца. Я описала метаморфозу Дэвида Ребекке, и образ идеального семьянина прочно застрял в ее голове. Образ этот был чем-то сродни статуэтке, выполненной из синтетических материалов, в чьих пластиковых чертах застыло вечное сочувствие и предупредительность… Дэвид стал чем-то вроде Кена-пастора из набора Барби, выпущенного по благословению протестантской церкви, разве что Кен был несколько одутловат.
20
Всебританская благотворительная акция Red Nose Day: покупая красный нос, можно избавиться от мелочи в пользу бедных.