Глодер протестующе выставил ладонь:
– Хорошо, хорошо, схожу. Особого удовольствия получить не обещаю, но схожу.
– Выясни, что это за публика. Не выступай перед ними, не наводи их на мысль, что за ними следят. Просто присмотрись к ним и постарайся понять, чем они дышат, договорились?
Вот так Руди и оказался под вечер на Променадештрассе, – неторопливо шагал по ней, еле слышно насвистывая и с насмешливым удивлением разглядывая лозунги и рисунки, украшавшие здешние стены.
«Rache!»
Да, думал Руди. Мщение. Сколько политической мудрости. Сколько зрелости.
«Denkt an Graf Arco-Valley, ein deutscher Held!»[118]
Руди глянул на другую сторону улицы и сообразил, что на этом-то месте граф Арко-Валли и всадил, выхватив пистолет, две пули в голову еврейского коммуниста Курта Эйснера.[119] День тогда стоял холодный, февральский, снегу навалило столько, сколько Мюнхен не видел за два десятка лет. Руди переминался неподалеку и едва не получил одну из трех пуль, выпущенных в возмездие за содеянное телохранителем Эйснера в Арко-Валли. А следом оказался в положении до смешного нелепом – ему пришлось вместе с еврейским секретарем Эйснера сдерживать ораву спартаковцев и отборной красной сволочи, стремившейся тут же и забить раненого Арко-Валли до смерти. Руди, в обшарпанном полицейском фургоне, поехал со смертельно раненным графом к хирургу (еще одному еврею), сумевшему продержать пациента в живых на время, достаточное, чтобы тот успел произнести в свое оправдание бессвязную речь. «Эйснер был могильщиком Германии. Я всей душой ненавидел и презирал его, – лепетал Арко-Валли. – Продолжайте сражаться за deutsche Volk,[120] Глодер. Отечество нуждается в людях, подобных нам с вами».
Руди похлопал умирающего по руке и наговорил ему в утешение кучу тевтонской чуши. С графом его связывало знакомство лишь шапочное – оба были военными героями с множеством орденов, ленточки которых, приколотые к обтрепанным шинелям, обеспечивали им бесплатное угощение в пивных Баварии, чья численность ныне стремительно сокращалась. Граф геройствовал на Русском фронте, Руди во Фландрии. Однако Руди он не нравился – граф был одним из тех перегерманивших самих германцев австрияков, что просто-напросто сочатся тошнотворного пошиба пангерманизмом, каковой Руди находил безвкусным, смахивающим на чрезмерную порцию венского Sachertorte.[121] Арко-Валли так и не удалось избавиться от жгучего чувства унижения, возникшего, когда «Общество Туле»[122] отказало ему в членстве на том основании, что мать графа была еврейкой, – обстоятельство, Руди чрезвычайно забавлявшее.
Впрочем, теперь «тулисты» сочли удобным забыть об этом, и Арко-Валли обратился в еще один увядший после мученической кончины цветочек в венке ультраправых, антисемитских, националистских меморий. «Народные» объединения, «тулисты», «Germanen Orden»[123] и еще три десятка неистовствующих группок провозглашали, каждая, что присущие им бесконечно малые расхождения в нюансах и программных установках суть, на самом-то деле, суть возвышенные различия доктрин. Бог ты мой, да рядом с ними и Вавилонская башня покажется съездом эсперантистов.
Руди миновал еще один лозунг, начертанный двухметровыми алыми буквами:
«Juden-Tod beseitigt Deutschlands Not!»[124]
Что ж, может быть. Все может быть. Руди, однако же, представлялось, что Германии для утоления ее горестей необходимо нечто большее, чем смерть нескольких евреев. Германии необходимо повзрослеть.
Под лозунгом этим красовалась грубо начертанная, с красными каплями, стекающими с каждого изогнутого крюком окончания, священная огненная метла тевтонов – Hakenkreuz[125], который приказано было нанести на каску каждому солдату Второго морского Freikorps[126], входящего в состав бригады полковника Эрхардта,[127] которая выступила в первую неделю мая, чтобы раздавить слабенькую, самопровозглашенную Баварскую советскую республику. То был общий для всех правых группировок значок. Свастика стала для националистов тем же, чем были для марксистов серп и молот. Она сменила имперского орла, обратившись в новый символ лояльности.
Потея на поздней сентябрьской жаре, Руди поворотил в лабиринт средневековых улочек, ведших в восточную часть Старого города.
Собрание, как оказалось, происходило в задней комнате, в разливочной убогой пивной Штернеккера. У Руди упало сердце. Он знал эту комнату, больше ста человек поместиться в ней не могло. Вечерок предстоит явно тоскливый. И тосковать придется в духоте, среди сладковатых запахов солода и пивных дрожжей.
На столике у входа в зал собраний лежала открытая книга.
– Что это? – презрительно наморщив нос, поинтересовался Глодер.
– Книга регистрации посетителей, сударь, – ответил, нервно поглядывая на орденскую ленточку Руди, сидевший за столиком рыжий однорукий молодой человек.
Руди занес в книгу свое имя, завершив подпись эффектным росчерком.
– Напомните мне название этой организации, – неторопливо, врастяжечку произнес он. – Пангерманская народная партия? Национальная рабочая партия? Немецкая национальная партия? Народная национальная партия? Германо-немецкая пангерманская немецкая партия?
Молодой человек покраснел:
– Немецкая рабочая партия, сударь.
– Ну да, разумеется, – пробормотал Руди. – Как глупо с моей стороны.
Молодой человек, взглянув на его подпись, вскочил на ноги.
– Прошу прощения, герр майор! – выпалил он. – Полковник Мейр приказал ждать вас к семи. Я уж думал, что вы не появитесь.
Руди вздохнул, расправил на спине шинель – вечер стоял жаркий, однако Руди нравилось ходить в наброшенной на плечи, на надменный прусский манер, шинели – и неторопливо последовал за молодым человеком в комнату.
– Сейчас выступает герр Дитрих Федер,[128] – прошептал тот, прежде чем отвесить поклон и покинуть комнату.
Руди кивнул, смахнул перчаткой пыль с деревянного стула и лениво огляделся по сторонам.
Присутствовало человек сорок – пятьдесят, не больше. В том числе, отметил Руди, одна женщина. Вроде бы дочь окружного судьи. Приятная, с округлой грудью, но жутко близорукая, натужно во все вглядывающаяся.
Собравшиеся, похоже, слушали Федера с большим, нежели он того заслуживал, вниманием. Руди знавал его еще в прежние времена – когда речь заходила об экономике, Федер обращался в фанатика. Он торговал вразнос странноватой бурдой, составленной из обветшалого марксизма, стандартного отвращения к профсоюзам и ненависти к евреям. По правде сказать, слушая нынешних политических ораторов, ты словно присутствуешь в дешевом цирке уродцев. Подивитесь на женщину, обросшую леопардовой шкурой! Сенсация, помесь человека с обезьяной и котом! Невиданный доселе марксист-антикоммунист! А вот дивное диво, провеймарский сепаратист!
Глодер подобрал с пола квадратик желтоватой бумаги, прочитал плохо отпечатанный текст. Если этой листовке можно верить, он присутствует на лекции «Как и какими средствами можно упразднить капитализм».
119
Курт Эйснер (1867–1919) – немецкий журналист и политик социалистического толка, организатор Социалистической революции в Баварии, первый премьер-министр Баварской республики. В феврале 1919 г. был убит реакционнонастроенным студентом.
122
Создано в Мюнхене по окончании Первой мировой войны для «изучения и популяризации древнегерманской литературы и культуры». Впоследствии растворилось в НСДАП.
128
Видимо, история уже начала изменяться: Гитлер познакомился в пивной Штернеккера с инженером