А дело в том, что несчастный Арлекин нашел среди банок с красками записку, брошенную Коломбиной, ту самую записку, которая убедила Коломбину вернуться к Пьеро. И тогда краснобай Арлекин оценил наконец, какой силой порой обладают те, кто умеет писать письма, и те, у кого зимой есть печка. И он простодушно просит одолжить ему перо и пустить погреться к печке. Неужели он действительно верит, что сумеет вернуть Коломбину?
Пьеро жаль своего неудачливого соперника. Он открывает ему дверь. Жалкий, поблекший Арлекин спешит к печке, откуда льются свет, тепло, чудесный аромат. До чего же хорошо у Пьеро!
Победа преобразила пекаря. Он прямо летает по пекарне, развеваются длинные рукава его балахона. Величественным жестом он распахивает дверцы печки. Трое друзей окунаются в поток золотистого света, тепла и аппетитного запаха свежего хлеба. Длинной деревянной лопатой Пьеро вынимает свое изделие из печки. Что это? Вернее, кто это? Булочка с золотистой корочкой, дымящаяся, хрустящая, — девушка, похожая на Коломбину, точно родная сестричка. Только не на плоскую Коломбину-Арлекину, нарисованную химическими красками на стене прачечной, а на Коломбину-Пьеретту, вылепленную пышной булочкой, со всем тем, чем наградила ее природа.
Рискуя обжечься, Коломбина подхватывает булочку обеими руками.
— Ах, какая же она красивая, какая ароматная! — восклицает Коломбина.
Пьеро с Арлекином не сводят с нее глаз. Она кладет булочку на стол. Ласково гладит аппетитную корочку. С наслаждением вдыхает аромат. И наконец откусывает золотистый бочок.
— До чего же вкусно! — кричит она. — Друзья мои, что же вы? Попробуйте скорее!
И вот все вместе они едят теплую, тающую во рту булочку. Они переглядываются. Они счастливы. Им очень хочется смеяться, но как посмеешься с набитым ртом?
СЮЗАННА ПРУ
Эрика и Принц-плакса
Перевод Н. Хотинской
Жила-была в одной далекой стране — не помню, как она называется, — девочка по имени Эрика. Она была тоненькая, светловолосая и очень красивая, а главное — веселая, и это ее еще больше красило. Папа и мама гордились дочкой, вся семья не могла на нее нарадоваться, а школьные подружки любили с ней петь веселые песенки. И все было бы прекрасно, лучше некуда, если бы страной в то время не правил угрюмый король.
Этот король — а звали его Леон Сорок Восьмой — был очень тощий и ужасно брюзгливый. Он никогда не смеялся, и его сморщенное желтое лицо напоминало увядший нарцисс, забытый в вазе. И еще он все время зевал. Едва проснувшись утром, он спрашивал своих камергеров:
— Какая погода на дворе?
Если камергеры отвечали, что светит солнце, король вздыхал:
— Ну вот! Опять весь день задыхаться от жары! Лучше бы я проспал до вечера.
Если камергеры говорили, что идет дождь, король ворчал:
— О боже! Как я ненавижу дождь! Это пасмурное небо нагоняет тоску. Лучше бы я сегодня не вставал.
А если камергеры докладывали, что погода неопределенная, король стонал:
— Больше всего на свете ненавижу неопределенность. Лучше уж снова лечь в постель.
Вот какой это был король. И все во дворце ему подражали. Придворные, чтобы угодить королю, ходили с постными лицами, даже если было весело на душе. Сама королева, чтобы не сердить мужа, все время выжимала из себя слезы и в конце концов стала похожа на фонтан в трауре.
А королевский сын был вылитый папаша. Это был тощий мальчик, с бледными впалыми щеками и худыми, как спички, ногами. Он вечно канючил: то ему шоколад слишком горячий, то суп слишком холодный, то солнце печет голову, то ветер треплет волосы.
Да что и говорить, невеселое было семейство у короля Леона.
Но люди в этой стране — не помню, как она называется, — жили не так уж плохо, вот только смеяться им приходилось украдкой: ведь если бы угрюмый король услышал, как они смеются, то немедленно посадил бы их всех в тюрьму — так ненавидел он всякое веселье. Поэтому жители этой страны — не помню, как она называется, — носили плащи с большими капюшонами, под которыми прятали свои веселые лица. А когда им хотелось посмеяться, они делали это тихо-тихо. С тех пор и говорят: «Смеяться исподтишка».