Уже издалека бросалась в глаза огромная, бежавшая вдоль здания вывеска: RESTAURANT-KAFFEEHAUS «KAKADU»[4]. Название мне уже примелькалось — больше часа стоял я на площади, терзаясь самыми противоречивыми чувствами и наблюдая за входом. Заведение это казалось мне далеко не лучшим местом для встречи, назначенной Монтером, и, направляясь туда через площадь, я медленно стаскивал перчатку, руки у меня все время были начеку. Из кафе вышли двое полицейских, и руки мои сразу же оказались в карманах, неподвижные и спокойные, но полицейские, не обратив на меня внимания, прошли мимо и исчезли в толпе прохожих; несколько расслабив пальцы, судорожно сжимавшие рукоятку пистолета, и не вынимая рук из пальто, прячась за спину шедшего впереди железнодорожника, я проскользнул в дверь — это была автоматическая дверь добротной венской фирмы. Я прошел через гардероб и неожиданно очутился прямо на пороге шумного, прокуренного зала.
В первый момент мне показалось, что придется тут же уйти: все столики заняты, сесть негде; но потом я подумал, что лучше все же постоять у бара и подождать, пока не освободится место, чем торчать на тротуаре или кружить по Вокзальной площади, где то и дело шныряют жандармские патрули. Города я не знал, идти было не к кому, а встреча назначена именно в этой забегаловке, значит, именно здесь и надо ждать Монтера. Непрерывно наблюдая за залом, сосредоточенный и настороженный, я направился к стойке, по-прежнему сжимая рукоятку пистолета, холодное прикосновение которого придавало мне уверенности, казалось, пока я держу его в руках, ничто не потеряно и в любой момент, если кто-нибудь вздумает меня задержать, я смогу пробиться на улицу. Мысль эта приносила мне некоторое облегчение, хотя я, разумеется, вполне отдавал себе отчет в том, что улица для меня не больше, чем просто улица, как и для всех прочих, и, очутись я там, сам этот факт, по существу, ничего еще не решит.
Я подошел к стойке, у которой толпились подвыпившие мужчины, и только тогда заметил в углу, у возвышения для оркестра, свободный столик — это меня вполне устраивало. Я поспешил занять место, сев лицом к двери, ведущей в гардероб. Расстегнул пальто, снял шарф и еще раз внимательно оглядел зал, заполненный толпою одиноких мужчин.
Между столиками то и дело сновали проститутки, они подсаживались к мужчинам, уверенные в себе, наглые особой наглостью тех, которым терять уже нечего, вульгарные в своих усилиях заполучить хоть на одну ночь щедрого любовника, жалкие, несчастные и одинокие, заливающие свою тоску водкой, которую им так охотно предлагали случайные дружки в награду за проведенные вместе часы, за покорность, с какой им приходилось выслушивать плоские и сальные анекдоты, за все те унижения, которые выпадали на их долю; внешне беззаботные и веселые, а на самом деле настороженные и хищные, они, словно изголодавшиеся волчицы, подстерегали свои жертвы.
На эстраду после перерыва наконец вернулись оркестранты и заняли места у пюпитров, из гардероба ринулась в зал толпа только что прибывших с фронта отпускников; шумные, самонадеянные, вырвавшиеся из пут железной дисциплины и снова попавшие в обычную колею жизни солдаты вермахта толпились у стойки, одурманенные бездельем, упоенные праздностью заново смакуя жизнь, не желая упустить ни минуты.
— Два große Bier![5]
— Водка, мама, налей два водка.
— Schnaps, bitte, ein Schnaps[6].
Проститутки сразу оживились, оркестр играл вальс Иоганна Штрауса, немцы гоготали, воздух густел от испарений человеческих тел, а у меня стучало в висках, дух перехватывало от прокисшего, одуряющего и опасного дыхания этой харчевни, охотнее всего я сбежал бы сейчас из «Какаду», но чувствовал, что мною уже овладела какая-то ленивая усталость. Мне и в самом деле деваться было некуда, города я не знаю, а в «Какаду» тепло, играет музыка, те, кто уже напился, поют; осипшими голосами переругиваются проститутки; сидящие за столиками люди стараются перекричать друг друга; поневоле я слушаю путаные речи соседей, жду официанта и ежеминутно поглядываю в сторону дверей, ведущих в гардероб и к двум уборным, а так как в любой момент может появиться Монтер, слежу также и за входной дверью — впрочем, за эти годы я научился вообще никогда не садиться спиной к дверям.