Выбрать главу

- А вот интересно, этот их Ростропович, какой национальности? медленно думалось Сидорову, и он медленно ехал в своем трамвае. - Загадочная страна Америка, в простейшем национальном вопросе, и тут черт ногу сломает.

На Крещатике рядом с Сидоровым мужичок сел, по последней моде одетый в спортивный костюм вечерний, в туфли на манной каше и в куртку типа "Аляска". Фигура у мужичка была полная и расплывчатая, и все это на ней выглядело как-то неубедительно. Но мода есть мода. Мужичок устроился поудобнее, капюшон опустил на спину и оказался Петром Сергеевичем. Сидоров его обнял, расцеловал и про жену Леночку сразу начал расспрашивать - где она и как. А Петр Сергеевич говорит:

- Она, - говорит, - врагом оказалась.

- Да что вы! - Сидоров от ужаса прямо содрогнулся. - Неужели, говорит, - шпионка?

- Хуже, - говорит Петр Сергеевич, - она аборт себе сделала. И следствие пыталась по ложному следу направить, выдавая преступление против партии и народа за невинный выкидыш. Представляете?

Тут Сидоров к самому уху Петра Сергеевича наклонился и спрашивает у него шепотом:

- Какая, - спрашивает, - сволочь на Леночку донесла?

А Петр Сергеевич ему отвечает:

- Я.

- И правильно, - Сидоров говорит. - Зло надо наказывать беспощадно. Вы со мной согласны?

Петр Сергеевич был, наверно, согласен, потому что он спиной в сидение вжался и захныкал. И ногами засучил. Юноша, железными шипами украшенный, увидел это и спрашивает у Сидорова:

- Чего это с дядей?

- Пустяки, - Сидоров ему объясняет охотно. - Жену у него посадили.

- Фигня, - юноша на это реагирует. - Его бы в Афган! - и сплюнул на пол. И наушники надел. И из них музыка ударила комариная. В трамвае лязг, стук, скрежет, а он ничего этого не слышит. Из-за наушников. Музыку слышит, а больше - ничего.

Таким вот образом и доехал Сидоров до поликлиники. Доехать, доехал, а там - никого нету. Ни больных нету, ни врачей. Окошко регистратуры только открыто, а возле него БОМЖ стоит - тот, из бомбоубежища, знакомый. Приблизился Сидоров к окошку и кусок разговора БОМЖа с регистраторшей застал.

- Ну, а болеешь-то ты чем? - спрашивала регистраторша.

- Душой болею, милая, - БОМЖ ей отвечал.

- С душой - это не к нам, - учила его регистраторша. - С душой - это на Игрень. Игрень знаешь? Всесоюзная здравница. В двадцать первый автобус садись - прямо до приемного покоя довезет. Там тебя быстро вылечат.

БОМЖ регистраторшу за совет поблагодарил и смиренно прочь поплелся. А девушка, регистраторша, на Сидорова взгляд перевела. А он - на нее. Она зевнула широко и говорит:

- Ну?

А Сидоров спрашивает:

- Что?

- Читай молитву, - девушка ему приказывает.

Сидоров перекрестился трижды на спину БОМЖа уходящего и "Отче наш" зачастил.

- Ты откуда выпал? - регистраторша изумляется. Фамилия-имя-отчество-год рождения-номер карточки-диагноз?

Сидоров оплошность свою осознал и все без запинки оттарабанил. На диагнозе, правда, споткнулся.

- Понимаете как, - говорит, - как бы это вам... Диагноз, если можно так выразиться, у меня сугубо деликатного свойства...

А регистраторша говорит:

- Подумаешь! Да после Чернобыля, - говорит, - в наших краях таким деликатным диагнозом половина мужиков владеет.

Сидоров, конечно, покраснел до ушей, говорит, что вы, мол, меня не так поняли, а регистраторша в ящике копается на букву "С" спокойно. Покопалась, вынула карточку и прочитала:

- Вылечен посмертно. За отсутствием события шестого марта сего года.

Она карточку обратно в ящик вставила и Сидорову сказала уже не своим, а каким-то другим - человеческим - голосом:

- Не расстраивайтесь, - сказала, - с вашим диагнозом - это нормально.

- Так я и не расстраиваюсь, - Сидоров говорит. - С чего вы, - говорит, - взяли? Мне только времени жалко потерянного - сюда ехал, теперь обратно ехать, не близкий свет все-таки. 1989

ФИЛЯ

Его звали Филей. И взрослые, и дети. И все в округе его знали. Потому что Филя был дурачком. Он и улыбался всегда - поэтому. Улыбался всем. Иногда его гнали откуда-нибудь, а он все равно улыбался. Ходил по улице в длинном рыжем пальто зимой и летом - и улыбался. А работал Филя в артели при психбольнице. Жить же ему как-то надо было, вот он и работал. Ему там хорошо работалось. Кормили утром и днем, брили раз в неделю и еще деньги платили когда сорок рублей, а когда и сорок пять. Спросит кто-нибудь Филю:

- Филя, а где ты работаешь?

Он улыбается и отвечает:

- А на фабрике.

- А что ты там делаешь?

- А щетки.

- Какие щетки?

- А шо хату белить.

А бывает, шутники к нему пристанут:

- Пошли, Филя, выпьем с получки, - и тащат его.

Но Филя всегда говорит:

- А не, я маме деньги несу, - и идет домой.

Про маму - это он так говорил, оттого что дурачок. Не было у него никакой мамы. Бабка была, но тоже давно. А маму его еще немцы застрелили. Она, говорят, красивая была, вот они пришли, увидели ее и давай насиловать. Их много было и все насиловали. А бабка Филина Филю схватила и в сарай с ним спряталась. Рот ему ладонью зажала, чтоб не кричал, а глаза - нет. Филя все это сквозь щель сарая и видел. А потом немцы маму застрелили. Из автомата. И брата Филиного застрелили, который где-то бегал, а тут как раз вернулся под руку. Ну, немцы ушли, а Филя после этого дурачком стал. Его и лечили, когда война кончилась, да так и не вылечили. Не смогли. Сказали бабке, чтоб не старалась зря и врачей от дела не отрывала, так как все равно Филю нельзя излечить, медицина, мол, здесь не в состоянии. Вот бабка его и вырастила таким. Сама вырастила. Отец-то Филин после войны не пришел, хотя похоронки на него тоже не приносили. Вдвоем они с Филей и жили, пока лет восемь назад бабка от старости не померла. А Филя и на похоронах ее всем улыбался, довольный, что столько людей к ним в гости пришло. Хорошо еще, что бабка так долго жила, без нее Филе вообще плохо пришлось бы. А теперь он и не заметил, что ее не стало - ходил себе на работу и с работы, улыбался. И бублики очень любил. Никогда мимо хлебного мгазина не проходил. Обязательно зайдет, купит себе два бублика и ест на ходу. Там, в хлебном, продавщицей злая такая тетка, со всеми цапалась, а Филе всегда бублики давала. Даже если их не было, она ему оставляла с прошлого какого-нибудь завоза. И Филя каждый день к ней заходил. Купит бублики и говорит:

- А вот поем напоследок, а то в армию забирают, а там бубликов не дают, - и ест, смакуя.

А еще Филя любил гулять. Особенно по выходным, когда артель была закрыта. Он утром выходил из дому как обычно и шел на работу. Приходил, а там, конечно, никого в выходной день нет. Замок. Филя тогда поворачивался и шел гулять по улицам. До позднего вечера мог гулять, а то и до ночи. На речку летом забредал - посмотреть, как купаются. Сам не купался, а смотреть смотрел. Сядет в пальто на песок и смотрит. Его пацаны начнут дразнить, а он - ничего, улыбается только шире, коричневые обломки зубов показывает. Они кричат:

- Пошли, Филя, искупнемся, в ловитки сбацаем.

А он говорит:

- А не, я плавать не умею, я лучше в субботу в баню схожу.

Пацаны гогочут:

- Так сегодня ж и есть суббота.

Тогда Филя вскакивает и собирается уходить, потом смотрит на смеющихся детей и останавливается.

- А обманываете вы меня. Сегодня не суббота, а выходной.

И опять на песок садится, вот.

А по соседству с Филей, через один дом, жил Серега Шухленко. Серый у него кличка была. Раньше он спортсменом был, по борьбе. Чемпионом. А потом его бороть стали все подряд, и он с борьбой завязал. Попивать, конечно, начал - деньги были. А потом неизвестно, чем он занялся. Вечером уходил, утром приходил. Жена от него сбежала. Он ее раза два по пьянке погонял, она и сбежала.