Каждый день, пока там оставались, они катались на лыжах в Закопане. («Ты на лыжах ходишь?» – спросила она его, как бы между прочим, когда они только познакомились на вечеринке у Мани. «Хожу ли я на лыжах? Я же бельгиец», – ответил он невозмутимо. Она улыбнулась.) Она прекрасно держалась на лыжах. Он с опаской съезжал за ней по самым крутым склонам во всем Закопане.
Когда он приближается к Брюсселю, в небе над ним сходятся облака. Ветер колышет деревья по сторонам шоссе. Будет дождь. По мере продвижения лучи яркого света выхватывают отдаленные признаки города. Он знает путь, даже не думая о нем – тоннели с потеками на стенах, вид на Уккел (улицы, обсаженные деревьями, по которым он ходил когда-то школьником-книжником, жившим в просторной квартире), а затем, когда начинается дождь, съезд на шоссе Е 40 к Льежу. Он включает дворники, и они начинают елозить по стеклу.
С тех пор, после Рождества, они виделись каждые несколько недель. Постепенно росло ощущение того, что они – пара, возникало чувство, что их связывают обязательства. Он не стал бы пока говорить о чем-то более серьезном. Иногда она приезжает к нему в Оксфорд, или они проводят выходные в Лондоне, или бывают где-нибудь еще. Они встречаются по большей части на нейтральных территориях, в отелях. В феврале они съездили во Флоренцию. На Пасху провели неделю на Додеканесе[36], перебираясь с острова на остров, на продуваемой ветром палубе теплохода на подводных крыльях в мире ярко-синих тонов.
Постепенно они все больше раскрываются друг другу.
– Ты, – как-то сказала она, – типичный единственный ребенок.
– А именно?
– Эгоистичный, – пояснила она. – Избалованный. Тебе даже на ум не приходит, что ты можешь не быть центром вселенной. Что придает тебе определенный магнетизм…
– Ты мне явно льстишь…
– Это тебя не красит, – сказала она, – но в тебе это есть.
Она тасовала колоду карт, ее Таро. Для него это было сюрпризом. Казалось, в ней есть что-то, характерное для приверженцев «Нью эйдж», но он сказал себе, что это не серьезно в плане самоопределения.
– Ладно, сейчас ты возьмешь три карты, – сказала она. – Прошлое, настоящее, будущее.
Они лежали на его кровати. В Оксфорде. Было субботнее утро. В прошлом месяце.
– Ну… – Она протянула ему колоду веером. – Бери одну.
С шутливым видом он вытянул карту.
– Туз жезлов, – сказала она. – Прошлое. Бери еще.
– Башня. – Она делано встревожилась. – Черт побери. Настоящее. Бери последнюю.
Когда он вытянул третью карту и перевернул ее, она сказала:
– Император. Будущее.
– Звучит хорошо, – предположил он, довольный собой.
Она изучала три карты, неровно лежащие на листе бумаги.
– Хорошо, – сказала она не очень уверенно. – Кажется, я понимаю.
– Давай, говори.
– Пора тебе повзрослеть. Если в двух словах.
Он рассмеялся.
– И что же это значит?
– Ну, смотри сам. – Она указывала на туз жезлов. – Это очевидно, сам знаешь… Фаллический символ.
Похоже, так все и было. На картинке рука держала длинный жезл с округлой шишкой на конце, полусферой с разрезом.
– Да, – сказал он. – Похоже на то.
– Ну, это прошлое.
– Что – мне теперь нужно повеситься?
– Не глупи. – Трудно было сказать, насколько серьезно она к этому относилась, но она казалась сосредоточенной. – Настоящее. Башня. Какой-то неожиданный кризис. Все перевернуто вверх дном.
– Мне ни о чем таком не известно.
– Разумеется. Ты ни о чем не узнаешь, пока это что-то не рухнет на тебя.
– Если это не ты.
Она словно не услышала.
– Теперь давай заглянем в будущее. Император – мировая власть…
Он отпустил какое-то глупое замечание о том, что это очень на него похоже, после чего начал ласкать ее сосок, пробуждая его к жизни. Они оба были голыми.
Она сказала:
– Я думаю, эти карты говорят о том, что, может быть, тебе нужно перестать все время думать о своей… штуке.
Он рассмеялся:
– Моей штуке?
– Об этом.
Она ткнула в «это» пальцем.
– Короче, – сказала она, глядя ему в глаза, – тебе пора перестать бегать за юбками.
– Но я не бегаю за юбками. Я не такой.
– Нет, ты как раз такой.
– Даю слово, – сказал он ей, – я не такой.
Модель их отношений просто идеальна, думает он. Он не может представить чего-либо более идеального. Не может представить свою жизнь более счастливой, чем сейчас.
Большущие склады завода «Стелла Артуа» в Левене, дымящие трубы, чуть размытые мелким дождем.
Как хорошо он знает это шоссе на всем его протяжении, его различные покрытия, звук шин на них, и канавку при переезде из Фландрии в Валлонию. Как часто в те годы, когда учился в Генте, он проезжал по этой дороге, и каким небольшим кажется теперь это расстояние, всего часть его большого путешествия – он ведь уже на полпути в Льеж, а ведь как будто только что покинул Брюссель.