– Ну, как поживаете, Мюррей? – спрашивает он, крепко сжимая пластиковую ручку трости.
– Я в порядке, отлично, – отвечает Мюррей. – Ну, сами понимаете, печальный день и все такое.
– Это да, – соглашается старик. – Перл была милым созданием.
Мюррей двигает ногами в черных кожаных туфлях, и взгляд его в тревоге скользит по проплывающим мимо улицам, по серым фасадам домов. Мазеруэлл. Давно он не был здесь. Мазеруэлл[61]? Вообще-то, нет. Она скончалась. Старик спрашивает его о чем-то.
– Нет, – спохватившись, отвечает он, – я теперь не живу в Королевстве.
Старик опять задает вопрос.
– В Хорватии, – отвечает он. – Это была часть Югославии.
В маленьком доме сестры, несмотря на присутствие всех этих людей, он не может избежать встречи с Алеком.
Он на кухне, открывает очередное пиво, когда там неожиданно появляется Алек – он ухаживает за гостями, следит, чтобы у всех было что выпить, передает тарелочки с арахисом.
– Привет, Мюррей, – говорит он.
– Алек. Привет…
– Все голосуешь за тори? – интересуется Алек.
Лицо у него неприятно полное, как у пожилого человека. Бросается в глаза большой блестящий лоб.
– За тори? – переспрашивает Мюррей и отхлебывает пиво. – Не-а, эти мудаки слишком ушли влево для меня.
Алек едва заметно улыбается.
– Ну, как ты сам-то? – спрашивает он довольно равнодушно.
– Я в порядке, – говорит Мюррей. – У меня все хорошо. – И добавляет, просто чтобы сказать что-то еще: – Ты до сих пор с профсоюзом?
– Я – да. А ты?
– Не совсем, – произносит Мюррей уклончиво. – Я ведь больше не живу в этой стране.
– Да, я слышал.
– Уже несколько лет.
– Типа, от налогов косишь, да?
Мюррей улыбается, ему нравится, как это звучит – нравится усмешка в голосе Алека при этих словах: «От налогов косишь». Он еще отхлебывает пива.
– Вроде того, – говорит он.
Он ночует в доме Бетти. В комнате, где жил ее сын. Тот уже оставил родительский дом, обитает теперь где-то в Австралии. (Как же его зовут?)
– Давай не будем пропадать, а? – говорит ему Бекки утром, ранним утром, когда они пьют чай на кухне и он ждет такси, чтобы поехать в аэропорт.
– Конечно, – отвечает он, стараясь не смотреть на нее. А посмотрев, думает: Черт, просто загнанная кляча.
– Ты уверен, что совсем не хочешь завтракать? – спрашивает она.
– Нет. – Старше меня меньше чем на два года – и посмотрите на нее. Настоящая старушка.
– Ты устал, – замечает она.
– Правда?
– Наверное, плохо спал, – говорит она, – в комнате Юэна.
Юэн – вот как его зовут.
– Спал нормально, – говорит Мюррей.
А сам думает о безрадостных ночных часах, когда он ворочался в постели в трусах и майке, под одеялом с принтом человека-паука. Ему было слишком жарко. По окну стучал дождь, словно кто-то бубнил неприятную правду. И еще то фото. В рамке в холле второго этажа. На фото был он, Мюррей, примерно десятилетний, с Максом, немецкой овчаркой, которую так любил. Увидев это фото прошлым вечером – себя с собакой, – он почему-то расстроился.
– Я спал нормально, – повторяет он.
– Везунчик ты, – говорит Бекки. – А я – нет.
Чай с молоком. Очень много молока. Жижа, даже не теплая, отвратительная.
– Я никак не могла отвлечься от мыслей, – признается она.
Мюррей отставляет кружку и пытается проглотить то, что отпил. Он снова в костюме, галстук в кармане.
Бекки в пижаме.
– Просто не могла отвлечься, – повторяет она.
Вчера, когда все ушли, она описала ему последние дни матери. И не проронила ни слезинки, рассказывая ему больничные истории – о встречах с врачами, о предрассветных бдениях, о безнадежных рассветах. Бекки рассказывала об этом сухо, так, наверное, она говорит на работе в городской администрации. И он слушал без эмоций, ничего не чувствуя.
Теперь же ему кажется, она готова сломаться.
Губы у нее дрожат.
Мюррей невольно отводит взгляд.
Он смотрит в окно, через стекло с грибком по углам, на тусклое утро.
И вот – Бекки плачет, прижимая салфетку к лицу.
Где же, черт, думает Мюррей, глядя на фальшивый «Ролекс», болтающийся на его бледном запястье, это ебучее такси?
Сутки спустя, воскресным утром, он едет в поезде в аэропорт Станстед, чувствуя себя намного хуже.
Рейни подключился. Однажды они работали вместе на телефонных продажах, он и Пол Рейни, – их объединяли годы в этом бизнесе. Сидение на телефонах под лампами дневного света. Большую часть времени с ними работал и Свин, и субботним вечером он тоже с ними был. Они начали во второй половине дня в «Пендерелс оук». А закончили в квартире Свина в Уайтчепеле примерно через двенадцать часов. Мюррей поспал пару часов на полу гостиной Свина, на диванных подушках, в костюме. Проснулся он в шесть с немыслимой головной болью и побрел одиноко на Ливерпуль-стрит, на поезд до Станстеда.