– Я просто пытался поцеловать ее, – говорит Мюррей.
– И что произошло потом?
– А потом какой-то ублюдок повалил меня, и кто-то позвонил в полицию.
– А что она делала?
– Что она делала? Я не знаю.
– Так, прибыла полиция, – подсказывает Ханс-Питер.
– Ага, – говорит Мюррей. – Прибыла. И я, как бы это, задвинул одному из них.
– Почему ты это сделал?
– Не знаю… Они так со мной обращались…
– Я понимаю, – говорит Ханс-Питер.
– Ну, меня повезли в участок. С этой сраной сиреной и так далее.
Ханс-Питер только кивает с сочувствием.
– И я провел ночь, – говорит Мюррей, – в этой сраной клетке.
– Тебя отпустили наутро.
Очевидно, Ханс-Питер уже знает всю историю.
– Они сказали, что миссис Евтович не хотела выдвигать обвинение против меня. И я еще подумал: Какая еще, на хрен, миссис Евтович?
– Это мама Марии.
– Ну да, знаю. Просто тем утром я не совсем четко соображал.
Тем утром. Не кайф. Хуже не бывает. Он понял это, когда посветлело…
– Я просто пытался поцеловать ее, – повторяет он, едва не плача. – Я ничего такого не сделал.
– Ясно.
– А что, она говорит, я сделал?
– Я не уверен, – отвечает Ханс-Питер уклончиво.
– Не знаю, что делать, – говорит ему Мюррей.
Ханс-Питер молчит. Он закончил свой обед.
Мюррей берет вилку и тоже собирается доесть мясо в темном, клейком соусе.
Что-то втыкается ему в зубы.
– Какого хрена! – Он выплевывает что-то на салфетку, что-то маленькое и твердое, точно дробинка. – Это еще что за хрень?
Ханс-Питер смотрит на дробинку на мокрой салфетке.
Мюррей продолжает жевать.
Ханс-Питер, рассмотрев дробинку, заключает:
– Вот шерт. Ты знаешь, что это, я думаю?
– Что?
– Я думаю… То есть, я не уверен… Я думаю, это микрочип.
– Какой еще микрочип? – спрашивает Мюррей с полным ртом.
– Для нахождения животных.
– Животных?
– Ага, собак, например, – говорит Ханс-Питер.
Мюррей после секундного замешательства выплевывает все, что было во рту.
– Ты чего несешь? – спрашивает он гневно. – Хочешь сказать, я ем ебучую собаку?
– Не знаю, – говорит Ханс-Питер.
– Я ем собаку?! – кричит Мюррей. – Ты это хочешь сказать?
– Я не знаю…
– Я, блядь, ем собаку?
– Я не знаю, – говорит Ханс-Питер.
Он шокирован и смущен реакцией Мюррея и его неожиданными слезами, текущими по раскрасневшимся щекам.
Мюррей пытается неловко вытереть слезы салфеткой.
– Я в это не верю, я в это не верю, – бормочет он.
Ханс-Питер беспомощно смотрит на китаянку, работающую за стойкой.
Мюррей обхватил лицо руками и рыдает в голос. Он что-то говорит, но ничего невозможно разобрать из-за рыданий, его мокрые от слез пальцы комкают салфетку.
Китаянка поймала взгляд Ханса-Питера. Она явно хочет, чтобы он что-то сделал, чтобы его друг не мешал остальным посетителям заведения.
Так что Ханс-Питер кладет свою нетвердую руку Мюррею на плечо и тихо говорит, что им пора уходить.
Глава 4
Стук в дверь. Стук в дверь.
И голоса.
Мюррей!
Мюррей!
И снова тишина.
Стыд.
Глава 5
Они встречаются в «Джокере». Ханс-Питер и Дамьян уже там. Прошло несколько недель. За это время Мюррей почти не показывался на людях, хотя Мария его как будто бы простила – не возражала, чтобы он тихо сидел в «Уморни путнике», пусть она по-прежнему и не разговаривала с ним. И с Хансом-Питером он тоже почти не виделся. Ханс-Питер красил квартиру Марии, закрашивал флуоресцентный оранжевый чем-то более спокойным, не вызывающим ассоциации с мигренью.
Мюррей берет из рук Матвея бокал «Пана» и садится к Хансу-Питеру и Дамьяну за столик у входа, под зеркалом.
– Живьели![63]
Это единственное хорватское слово, какое он знает.
Он снимает шарф. По равнине движется холодный фронт, подмораживая землю по утрам, но ближе к полудню земля оттаивает и блестит влагой.
– Ну, так, – говорит он, садясь.
– Ну, так, – произносит Ханс-Питер, на лице у него следы краски.
Дамьян молчит. Он смотрит телевизор – там показывают матчи Лиги чемпионов без звука.
– Мы тебя почти не видим теперь, Мюррей, – говорит Ханс-Питер.
– Да, – говорит Мюррей. – Я сижу дома.
– Ясно.
– Конец месяца, – поясняет Мюррей. – Сам понимаешь.
Конец месяца, с деньгами туго. Ханс-Питер понимает. Он кивает.
– Как ты? – спрашивает он.
Вопрос как будто задан неспроста. Мюррей смотрит на него с подозрением.
– Нормально. Полагаю.
– Ты почти не выходишь на улицу?
– Нет. Я же сказал. Сижу дома.